Путь в Средиземье

Объявление


Добро Пожаловать!


 

«На протяжении сумерек Второй Эпохи Тень растёт на востоке Средиземья,

всё больше и больше распространяя своё влияние на людей, чья численность

умножилась, в то время как род эльфов начал увядать. Вот три основные

темы: Задержавшиеся эльфы, что остались в Средиземье; возвышение

Саурона до нового Тёмного Властелина, повелителя и бога людей; и

Нуменор-Атлантида. Они рассматриваются историографически и в двух

преданиях или рассказах: Кольца Власти и Падение Нуменора. Оба служат

существенными предпосылками для Хоббита и его продолжения» - Письмо

131 Милтону Валдману, Дж. Р. Толкин.


Список персонажей Правила Сюжет Ситуация в мире Шаблоны анкет Акции
Администрация
Sauron  372279461
Rava

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Путь в Средиземье » Творчество » Мелодия во мраке (фанфик по "Сильмариллиону" и "Властелину Колец")


Мелодия во мраке (фанфик по "Сильмариллиону" и "Властелину Колец")

Сообщений 1 страница 27 из 27

1

Старому ангбандскому орку по прозванию Шкура удаётся пристроиться тюремщиком на Тол-ин-Гаурхот. Там он против своей воли слышит песнь Финрода, вступившего в поединок с Сауроном. Его мелодия проникнет до глубины души, о которой орк и не подозревал, и положит начало его долгому и мучительному исцелению - на фоне различных событий Первой и Второй Эпох, со многими из которых он так или иначе соприкоснётся..

-----------

1. Ангбанд

Его первоначального имени никто не знал - все вокруг были куда младше. Не помнил его и сам орк. Верней, не считал нужным помнить. На что имя, которым тебя никто не зовёт? Бессмысленные и бесполезные звуки, и только. Подчинённых, которые могли бы произносить его имя со страхом и придыханием, у него не было. Обыкновенно его звали Шкурой – когда не обходились "эй, ты!", "раб" или бранными словами.

Он и сам называл ту же кличку, если спрашивали. Шкурой своей орк и впрямь очень дорожил - иначе и не прожил бы так долго. Он принадлежал к первому ангбандскому поколению, но об этом не распространялся. Те из его ровесников, кто не сгинул в первых войнах, вовсю хвалились, что видели ещё мир без Солнца. И где они теперь? Младшие подставили или вырезали - из зависти: им жизнь в тёмном, бессолнечном мире представлялась невообразимо лёгкой и приятной. А Шкура жил себе, как все, не высовывался, и лишь щерил острые зубы, когда молодые, совсем ещё дурные орки рвались в бой, заранее хвалясь друг перед другом добычей. В Твердыне готовились к новой большой войне - разумеется, победоносной.

Орк втайне надеялся, что в ней как-нибудь обойдутся без него - он-то помнил, что такое война с эльфами-нолдор. Уцелел лишь потому, что бросился бежать одним из первых - а бегал он быстро - и даже под прикрытием балрогов особо не расслаблялся. Эльфов он, разумеется, ненавидел, иначе и быть не могло, но ещё более боялся. Особенно если те были из нолдор. Когда в Твердыню приволокли первого пленного нолдо, Шкура, как и все, выкрикивал издёвки, плевался издалека, но подойти ближе, чтобы ударить, пнуть, ухватить за волосы, не решался. Самая тугая цепь казалась ему ненадёжной защитой от этого пленника. Орк слишком хорошо помнил, как нолдо рвался вперёд на гнедом коне, с длинным мечом, что показался ему сразу двумя или тремя, и какое жуткое, испепеляющее пламя горело в его глазах - да и в волосах пламя, только тусклое, как остывающие угли. И как дрогнули перед тем пламенем огненные духи, балроги, бросив эльфийского короля недобитым. Один балрог тогда его, Шкуру, даже обогнал.

От следующей войны - той, с которой вели счёт Осаде - он, считай, отвертелся. Вместо того, чтобы идти в атаку в главном воинстве, присоединился к малой шайке, что забрала круто к западу, почти прижимаясь к горам. Это не было осознанным расчётом – на войне не до расчётов бывает – но чутьё сработало безотказно. Правда, шайку, успевшую кой-чем поживиться по пути, выследили - но Шкура, не будь дураком, побросал добычу и пересидел бой в ближайшей пещере. А после, вдоль гор, озираясь, перебежками - на север, к своим. Поражение он принял как почти неизбежное, хотя никому бы ни признался, что считает ненавистных нолдор непобедимыми.

Несмотря на все приготовления, новая война началась внезапно. Оркам заранее не объявляли о дне и часе - в том и нужды не было. Шкуру, как и других, накрыло тёмной волной жажды убивать, разрушать, калечить, уродовать. Не для добычи, не для награды, не для мести, лишь для того, чтобы залить тёмное пламя, сжигающее изнутри. Такие приступы безумия порой случались то с одним, то с другим и в промежутках между войнами. Тогда орки позлей по любому поводу кидались друг на друга и бились до смерти, а потрусливей, вроде Шкуры - отыгрывались на подростках-новобранцах или рвали, жгли и крушили всё, что под руку попадалось.

Но в начале войн эта волна накрывала всех. Орк по опыту знал об этом. Были и ещё отличия боевой ярости от обычной, несвоевременной. Во-первых, дольше не проходила. Во-вторых, хотя голову дурманила похлеще пьянки, зато чутьё обостряла так, что и не думая он сражался как надо, да и все остальные тоже. На своих никто не бросался и сдуру под стрелы не лез.

С нахлынувшей злобой в нём боролись лишь страх и желание жить. Он бежал вперёд в той же орде, только позади других, и врагов искал послабее, лучше всего раненых. На Нагорье поднялся, когда там из защитников почти никого не осталось, так что в его лапы попадалось всё больше обожжённое зверьё. Люди - куда реже.

Битва оказалась долгой. Когда волна наконец схлынула, орк ошалело обвёл глазами пространство, понял, что Твердыня на сей раз оказалась сильней эльфов, и заметил, что ухитрился ещё больше похудеть, зато где-то добыл неплохой клинок. На пепелище уже пробивалась трава, верней всего, съедобная. Орк стал соображать, стоит ли так и оставаться на разорённом Нагорье. Высматривая и вынюхивая, вскоре он понял - не стоит. Кто-то из уцелевших врагов затаился в лесу, что не выгорел, и методично выбивает орков. Порой целыми шайками. Сколько именно осталось врагов, и кто они - эльфы, люди или гномы - Шкуру волновало не особенно. Имя Барахира он услышал, уже вернувшись в Твердыню. Тамошние орки о делах Двенадцати рассказывали ещё большие ужасы, чем новопоселенцы Нагорья. Когда на истребление разбойников высылался очередной отряд - Шкура всякий раз испытывал облегчение, вскоре сменявшееся страхом: что, если больше так не повезёт?

Потому, когда по слову Гортхаура войска двинулись брать Минас-Тирит, Шкура к ним присоединился. Разумеется, не к первым, а к последним рядам. И одним из последних ворвался в крепость, уже плотно затканную облаком чёрного ужаса. На Тол-ин-Гаурхот орк впервые в жизни добился повышения - из дозорных Острова в тюремщики - донеся на одного из этой привилегированной касты. Тот неосторожно обронил: мол, в полную победу над эльфами не верит, они точно ещё что-нибудь выкинут - хорошо, если назад в Твердыню не загонят. Сам Шкура думал так же, но ему хватало ума помалкивать.

Скоро он стал считать, что ничего лучше службы тюремщика и придумать нельзя. Кормят неплохо, сорвать зло есть на ком, добычи немного - пленных в основном обирали те, кто их захватил - но есть, а главное, риска почти никакого. И от сильных, вооружённых врагов далеко, и от дракона - а он порой не прочь поживиться орками - и от балрогов, которым тоже под горячую руку не попадайся… Рядом с Гортхауром, конечно, страшно бывает, но всё полегче, чем в Твердыне. Разве что волколакам могут скормить, если покалечишься или дашь повод для доноса - но это уж по своей же дурости! А так - отличное житьё. Командиром быть куда хуже: тех часто убивают враги или казнит начальство.

Шкура был осторожен в словах и движениях, пробиться наверх не пытался и надолго удержался на своём месте. Обзавёлся и парой приятелей, с которыми можно поболтать о том о сём - конечно, держа ухо востро. Одним из таких приятелей был Красноглазый, который, как говорили, мог один осушить бочку. Правда ли это, Шкура не знал. Знал только, что Красноглазый прибьёт всякого, посягнувшего на его выпивку, а так с ним вполне можно ужиться, если попривыкнуть.

Вполне довольный своим положением, Шкура нудно жаловался всем и каждому на своё житьё и на кары, грозящие за любую оплошность – чтобы у нынешних дозорных не возникало особого желания занять его место. Орк надеялся, что раскрывшему уловку – нельзя же вечно водить других за нос – не хватит ума и терпения навредить втихаря, без брани и махания кулаками. Однако в последние два года он стал заметно слабеть, скоро уставал, не высыпался и подозревал проклятье.

Отредактировано Telemmaite (2017-02-19 13:37:48)

0

2

2. Аман

В один из самых обычных осенних дней Шкура вместе с Красноглазым должны были привести одну из пленных на очередной допрос к Гортхауру. Верно, хватило бы и одного орка - плен и допросы уже измучили эльфийку - но она была из нолдор, от которых всего можно было ожидать. Нолдор Шкура страшился даже сейчас, хоть и навидался бессильных пленников. Красноглазый отпер дверь. Шкура своим ключом отомкнул цепь, которой эльфийка была прикована к стене, и тут же, пока не опомнилась, заломил скованные кисти. Дальше он собирался, как бывало не раз, выволочь пленницу к приятелю, ухватить поудобней, вдвоём затащить наверх и швырнуть на пол перед Повелителем Волков. Его остановила песня.

Как с изумлением понял орк, пел Гортхаур, и хорошо пел! Орки порой горланили что-нибудь хором или поодиночке, любил это дело и сам Шкура, особенно выпивши. Но только теперь он уразумел, что такое настоящая песня и зачем она нужна. Не забава пьяных, ни на что более не способных, и не род издёвки. Это оружие - сильнее меча и стрелы! Орочьим песням для того, чтобы стать оружием, недоставало ни сил, ни огня, ни смысла, ни мелодии. Гортхауру - доставало, и сейчас он своей песней поражал врагов. Своих её хитросплетения завораживали, побуждая вслушиваться. Так притягивает взгляд совершаемое на глазах колдовство. До орков доносилась лишь слабая тень безжалостной мощи, которая сейчас сдирала с кого-то всякую защиту - доспехи, шлемы, маски, одежды, обличья, а, может, и кожу, пытаясь обнажить и вывернуть наизнанку всё тайное.

Красноглазый хрипло захохотал, как видно, представив себе, в какое жалкое зрелище превратит врагов сила Гортхаура, и вдруг поперхнулся, беззвучно разевая рот. Враг тоже владел этим оружием - и отчего-то нацелил его не в Гортхаура, а во всех, кто только находился на Острове. Этот - тоже из нолдор, мелькнуло в уме Шкуры: тот же страшный, невыносимый, ослепляющий свет, как свет их глаз, как жгучий свет Солнца, которое они, да, они принесли за собой на муку оркам! Красноглазый рухнул на пол, зажав уши. Так же, с зажатыми ушами валялись кто на полу, кто на земле все орки Волчьего Острова, а волколаки, скуля как щенки, бежали дальше от моста, дальше от крепости, дальше от песенных чар.

Шкура не мог сделать ни того, ни другого. Пленница, которую он держал, встрепенулась и рвалась из его лап. Ей-то песня сородича лишь придала сил. Ослабь хватку - сбежит: ноги не скованы, дверь отперта, второй страж, охваченный ужасом, валяется на полу. Пока орк помнил, что он - тюремщик Тол-ин-Гаурхот, раб Гортхаура, раб Самого, пока боялся пытки и казни за побег эльфийки, пока считал, что во всём мире нет ничего важней его собственной шкуры, пока надеялся выжить после этой песни, как выживают после ранения - он прилагал все силы к тому, чтобы удержать эльфийку и самому удержаться от рвущегося наружу вопля. Трясясь от ужаса, он мог лишь зажмуриться, а уши зажать мысленно, в действительности слушая и слушая то, чего хотел бы никогда не слышать.

А мелодия взлетала ввысь, звенела и сияла всё ослепительней, рассекая и разрывая мрак Волчьего Острова. Орк цеплялся за последние его клочки, без которых не мыслил ни себя, ни самой жизни, но уже видел себя не в темнице, а между книжных полок светлой эльфийской крепости. Обречённым на гибель. Окружённым строителями и хозяевами Минас-Тирита - верными, стойкими, бесстрашными, свободными, полными надежд, спасёнными неведомым певцом от сил Тьмы... И вдруг осознал: он понимает, что всё это значит.

Верность. Стойкость. Бесстрашие. Свобода. Надежда. Спасение. Радость. Красота. Добро. Правда.

Сами слова Шкура, разумеется, слышал и прежде, а иные даже относил к себе и своим сородичам: к примеру, он не раз надеялся избежать наказания, а орков, исполнявших всякий приказ во что бы то ни стало, считал особенно верными Твердыне. Что в словах этих скрыто много большее - и не подозревал. Другие же слова, слышанные всё больше от пленных, считал пустыми - как неведомо чьё имя, которого никто не помнит. Теперь же орк знал, что всё это есть не только в эльфийских россказнях, но и в жизни. Всё это в самом деле принадлежит эльфам, они не лгут. Даже в самой этой песне есть настоящая красота. И правда. И верность, и стойкость, и надежда, и свобода…

Орк так изумился этому, что забыл свои страхи. Впервые в жизни он ничего не боялся, даже смерти. Так - можно даже умереть, даже исчезнуть в никуда, до конца растворившись в этом свете и этой красоте, пришло ему на ум.

Но он не умирал - да и сияние, не угаснув, перестало мучить и слепить. Песня нолдо не убивала его. Она вообще не была оружием, как песня Гортхаура - она была даром всем, кто только захочет его принять. И даже тем, кто не захочет, но услышит и поймёт. Он принял этот дар, пусть и против своей воли, просто потому…

…Потому что он тоже мог быть стойким - и был, когда решился терпеть муку, причиняемую этой музыкой, пусть только ради исполнения приказа. Потому что услышал и понял правду. Потому что увидел красоту и захотел её - до того, что согласился в ней раствориться. Потому что, согласившись умереть, стал бесстрашен. И стал свободен, избавившись от страхов - кто поработит не побоявшегося мук и смерти? И испытал радость спасения - когда осознал, что не погиб, а освободился! Даже добро, даже свет не чужды ему!

Всё это принадлежит не одним эльфам, но и ему - да, ему, рабу Твердыни, созданию Тьмы, Шкуре… нет, это неподходящие имена, они вовсе не соответствуют его сущности. А какое - соответствует? Он попытался вспомнить то, что прежде считал бесполезным. Когда-то, ещё и Твердыню не достроили, он был мал, и у него была мать, и она звала его не Шкурой, а просто Боргом, Чёрным. Он тогда любил возиться в жидкой грязи, размазывать её, а грязь в развалинах, где они жили, была как раз чёрной… Нет, не то. Совсем не то.

Не было у него пока настоящего имени. Ему только предстояло найти его, найти самого себя - там, впереди, за вратами, что открывала перед ним музыка. Он больше не помнил, где находится и что сейчас должен делать - верней, не считал нужным помнить: более это не имело смысла. Цвела весна, и над рекой звенели птичьи трели. Впервые он наслаждался ими, а не думал, как легче поймать и зажарить птиц.

А перед ним открывались ещё врата - в такой свет и такое блаженство, которого он не то что до этого дня, до этого мига не мог и вообразить. Неужели ему можно и туда, к этим сияющим жемчугам, которые никто не станет вырывать друг у друга, к этому тихому и могучему морю, к этим безмятежным небесам, к невозможной чистоте золотого и серебряного сияния? Неужели и этот дар он может принять? Отчего нет - он уже столько получил даром! Значит, и сейчас не стоит терять надежды! Он жаждал коснуться хоть кончиком пальца светлого, немыслимого, и во сне не бывающего края, но медлил сделать шаг. Долго медлил. Мгновенья стали так долги, что каждое вмещало в себя более всей прошлой жизни. Да жил ли он прежде или это был лишь кошмарный сон?

Нет, позабыть прошлое, словно ничего и не было, неверно, не по правде, слышимой сейчас так ясно. Его стоило сохранить в памяти и отобрать самое лучшее, самое главное, что не покинет его и в новой жизни. Ведь начинается его жизнь, а не чья-то чужая, и войти в неё должно со своим именем, со своим лицом, найдя свои слова, которые он мог бы сказать миру, свои сокровища, которые мог бы с ним разделить. Пока - даже слова и образы были не свои, а взятые из песни или подслушанные прежде. Врата распахнуты, но нельзя же войти в них таким - не вполне проснувшимся, почти что не рождённым! Не знающим, как и чем жить в этой новой жизни! Даже зачем жить – он не мог бы ответить: если всё, о чём он не мог и помыслить, ляжет в руки, чего ждать или желать ещё? Что дальше, и есть ли смысл в этом "дальше" - или за вратами жизнь не начнётся, а закончится, и он в самом деле растворится в небе и море?

Одно он, впрочем, знал. До шага за последние врата или после него, он желал увидеть лицо нолдо-менестреля. Желал узнать его имя. И ещё спросить: примет ли он присягу в верности от того, кому открыл самый смысл верности? Примет ли в ученики того, кого научил столь многому? Где-то в уголке сердца ли, ума ли всколыхнулось изумление: неужели он и впрямь хочет этого - того, что час назад счёл бы безумием и предательством? И не было ли тут, в самом деле, предательства? Нет, ответил он себе. Он не приносил клятву верности, чего порой добивались от пленных эльфов - служил из страха и в расчёте на долю добычи, малую, но свою. Твердыня не родила и не вскормила его - это сделала мать, о которой он не вспоминал целые века, как не жалел, когда её убили в драке. Эта правда причиняла боль, но отвергнуть её означало бы строить новую жизнь на лжи. Прежде, чем принять так щедро предложенный дар, следовало честно разобраться в себе. Просто на это требовалось время…

…Но времени - не было. Сквозь ясный свет эльфийской песни уже прорастала, поначалу вкрадчиво и незаметно, потом - властно и безжалостно, тема Гортхаура. Он обращался лишь к своему противнику, и орк слушал его песню рассеянно. Как бы хитро ни сплетались слова и мелодия, в сущности, она была скучна и однообразна - не открывала ничего нового ни в мире, ни в себе, не звала ни в высь, ни в глубину. Гортхаур пел о вещах давно известных: войне, крови и смерти, предательстве и разрушении, о волках и воронах, цепях и темницах. А свет всё тускнел, словно догорал факел в безлунной ночи, и та, главная, мелодия стихала, но ещё слышалась - без слов, без голоса, одна лишь тема.

Орк ждал одного - чтобы та песня вновь зазвучала в полную силу. Тему Повелителя Волков он воспринимал как более слабую, напряжённо вслушиваясь в другую. Орк видел темницу и Красноглазого на полу - и стоял перед вратами, из которых лился неведомый прежде свет, всё более далёкий и призрачный. Он придерживал на поясе ключ от пристенной цепи пленницы - и продолжал подбирать ключ к себе самому, подлинному, и к подлинной, счастливой, жизни, в которую верилось всё меньше.

Ветер задул факел, оставив лишь чад. Врата захлопнулись. Незримые ключи упали и затерялись во мраке.

Мелодия оборвалась.

0

3

3. Тол-ин-Гаурхот

Орк стоял всё там же и был всё тот же — тюремщик Шкура, вновь захлёстнутый страхом и злостью. Только видно всё нечётко, словно его в воду головой окунули. И впрямь — морда вся мокрая и даже руки. Наверху, что ли, криворукие новички ведро опрокинули? А пленницу он, олух, выпустил, зачем-то вцепившись в ключ на поясе!

Да вот же она — даже сбежать не пытается. Совсем тупая. Или на побег просто сил нет? Выспаться не дают, всё по допросам, поесть… кормят ли её вообще? Да ему-то какая разница, от тупости или от слабости! О себе подумать надо.

Шкура смахнул влагу с глаз, со щёк, бросился к Красноглазому, ещё не решившемуся встать, вырвал из лап ключи от камеры, выбежал за дверь и запер её с обратной стороны. Теперь и побега точно не будет, и если что — отдуваться Красноглазому, не ему.

А глубже не успокаивалось, стучало: вот зазвучит снова, вот снова откроется, вот, вот, скоро, скоро… Ничего уже не откроется, обрывал он себя и злился уже на собственную непроходимую тупость. Да, есть всё это в жизни, есть, и красота, и радость, и свобода, не врут проклятые эльфы, только есть — для них одних! Оркам до таких высот не дотянуться, как не подстрелить на ужин гигантского орла.

Но что, что это было — вот сейчас только?! Может, случайно подслушал вовсе не ему предназначенное? Может, вовсе и не он стоял у тех врат? Поговаривали, что мерзкие эльфы умеют слышать мысли и незаметно передавать их друг другу. Может, стоявшая рядом пленница, одурев от радости, нечаянно передала мысли орку. А он просто принял их за свои.

Ага, ехидно отозвался внутренний голос, это эльфийка, значит, впервые узнала, что такое красота, это она искала ключ к настоящей жизни, это она не посмела принять дар, к которому ещё не готова?

Тогда обман, это ж эльфийские чары. Если песня — оружие, она может быть и не мечом, а силками. Или ловушкой похитрее. Владей он сам подобной чародейской силой, так бы и поступил: подманил врага, а потом приманку отодвинул или спрятал. Чтоб потом, кто уши заткнуть не удосужился, бегали за ним хвостом и скулили: дай ещё! покажи ещё! всё сделаю!

А ведь правда — всё сделаю, сознался себе Шкура и со злостью ударил по стеклу. Стекло — тоже, небось, эльфийское, окна в крепости не меняли, лишь забрали снаружи решётками! — зазвенело, но выдержало. Удар лишь отдался жаркой болью в костяшках. Орк по привычке взглянул в окно — не грозит ли ему что? — и увидел, как его сородичи волокут по земле скрученных эльфов-нолдор. Видел он пятерых, но одного уже затаскивали внутрь — может, были и другие. Нолдор, ясное дело, сопротивлялись, но вяло: рядом с Гортхауром не очень-то подёргаешься. Один, светловолосый, впрочем, не противился вовсе — тащили бесчувственного.

Он, понял орк. Он.

Вот почему оборвалась мелодия. Никакого обмана — нолдорский менестрель просто проиграл Гортхауру. Это только казалось, что эльфийская песня сильней.

Да как он смел — проиграть! Как смел — начать и не закончить, предлагать в дар то, что сам в руках не удержит! Убить за такое мало!!!

И убьют, подсказал опыт, не враз, так медленно, месяц за месяцем, и Шкуру против воли пробила дрожь.

На другой день он, перепуганный до полусмерти, явился к Гортхауру с предложением.

Хорошо бы за новыми пленниками, — как можно почтительней говорил он, низко склонившись и стараясь поменьше запинаться, — учинить особый надзор. Поставить над ямой решётку, её снизу и не видать, там же, эта, темень. Если не на всю яму, а подальше от двери, и при выводах на допрос не заметят. И орка посадить какого потише, эта, чтоб на пленных не орал, а молчал и слушал. А потом, эта, докладывал, что услышит.

Во время паузы Шкура успел риторически спросить себя, кто тянул его за язык и сколько ему лет, чтобы творить такие глупости, придумать десяток оправданий и отговорок, шикнуть на себя, чтобы не начать оправдываться прямо сейчас, и перебрать в уме разные варианты казней и пыток, которым Гортхаур мог его подвергнуть. Наконец тот заговорил:

- Мысль разумная. Неожиданно разумная. Приступишь завтра. Докладов жду ежедневно. Ступай.

О том, что предложившего новое и полезное обыкновенно и заставляют исполнять то, что он предложил, среди орков не знали лишь юнцы-новобранцы. На это Шкура и рассчитывал, хотя работа обычного тюремщика была куда как приятней денного и нощного молчаливого сидения над ямой — там и спи, там и ешь, и не шуми — да ещё с ежедневными докладами Гортхауру.

Одной из причин, о которой уже знал весь Волчий Остров, была ссора с Красноглазым из-за вчерашнего. Обнаружив, что ключа нет и дверь заперта, он пришёл в ярость и обещался при следующей встрече со Шкуры эту самую шкуру содрать, чтоб неповадно было.

Другой причиной было желание оказаться поближе к Менестрелю. Снова услышать — если не песню, то голос. Узнать имя или прозвище — оно может прозвучать в разговорах пленных между собой. Наконец, увидеть его лицо, когда Гортхаур вызовет эльфа на допрос. Думалось, увидев Менестреля уже не бесчувственным, многое можно будет понять. По выражению, по глазам, по тому, как он держаться будет. Если вся эта песня — не сплошной обман, то, что было в ней, можно уловить и в певце, хоть отчасти.

Эту причину, это желание орк, разумеется, не открывал никому — из-за этого и боялся так встречи с Гортхауром. В отличие от орочьих командиров, тот отнюдь не был самодуром и без причины не карал, зато видел всех насквозь. Но Шкура по опыту знал: чем выше командиры, тем меньше они обращают внимание на рядовых орков, тем больше уверены, что знают всё, на что они способны и на что не способны. Потому и решился. Кто поверит, что для орка единственной надеждой на лучшую жизнь может стать эльф? Да, он хитрил перед Повелителем Волков, перед Правой Рукой Самого — но, в конце концов, то, что предложил Шкура, было полезно для Острова и Твердыни. А что он чувствует или чего хочет — до сих пор никому до того дела не было.

Томительное сидение над ямой не дало орку почти ничего из того, на что он рассчитывал. На допросы вызывали всех, кроме Менестреля — так выяснилось, что пленных двенадцать, совсем как разбойников Нагорья, и один из них человек. Но Шкуру они мало занимали. Лишь на мгновенья, случайно, чадящие факелы тюремщиков выхватывали и лицо светловолосого эльфа. В яме чаще всего было тихо, разговоров велось мало, никаких имён или прозваний в них не звучало. Может, Гортхаур и извлекал какую пользу из услышанного, но Шкура — никакой. А главное — Менестрель упорно молчал. Ни слова, ни полслова.

Когда в одну из ночей в яму запустили волколака, кричали все, срывая голоса — кто от боли, кто от ярости, кто от бессилия и отчаяния. Шкура и тогда не мог уверенно сказать, что одним из кричавших был Менестрель. А если и был, его голос исказился до неузнаваемости, и ничего светлого, красивого и благородного в том голосе не осталось.

Когда всё закончилось, пленники замолчали. Молчали и весь следующий день. Один лишь горестно выдохнул чуть слышно:

- О Эдрахиль…

Зато с утра того же дня в яме стал раздаваться негромкий, но почти непрестанный скрежет.

Вжжих-вжжих. Вжжих-вжжих. Вжжих-вжжих. Вжжих-вжжих.

Кто тут сошёл с ума, подумал орк: один из пленных, бессмысленно скребущий по металлу, или я сам, и мне это лишь чудится? На всякий случай зажал уши — скрежет исчез. Значит, не показалось. Он стал вслушиваться, и тут догадался, что этот скрёб вовсе не бессмыслен, хотя почти безнадёжен: один из эльфов пытался перетереть цепь! Наверняка Менестрель — он прикован как раз там, откуда звук идёт.

В очередной раз поднимаясь наверх, Шкура предвкушал награду. Одно имя есть, и вот то, что он услышал — это называется разоблачение побега, за такое часто награждают.

- Это имя мертвеца, и оно мне незнакомо, — медленно произнёс Гортхаур, услышав об Эдрахиле, и прибавил, скорее себе, чем орку. — Всё же это знание можно использовать… Ступай.

Шкура повернулся, не поднимая головы, чтобы не встретиться взглядом с Гортхауром, но тот окликнул:

- Постой. Это всё, что ты сегодня узнал из разговоров пленных?

- Да, — сам не зная, почему, отозвался орк.

— Ступай.

Отредактировано Telemmaite (2017-02-19 13:53:05)

0

4

В общем-то, ответил он как положено — Гортхаур спрашивал именно о разговорах. И докладывать он обязался о разговорах, а не обо всех услышанных звуках. Их ещё новобранцами учили точно отвечать на заданный вопрос, и неплохо учили — до сих пор оба мизинца кривые.

Но орк не мог не понимать: если кто узнает, что — слышал, понял и не помешал, тому же волколаку и скормят. Да нет, это ещё повезёт. Это если бы он проспал побег, то волколаку. А что сотворят с тем, кто… кто помогает сбежать эльфу… если узнают… Если Гортхаур хоть раз спросит как следует или как следует посмотрит, узнает непременно. Это ж не чепуха вроде диких мыслей и странных желаний. Это измена.

Да нет никакой измены, сказал он себе. Какая ещё измена? Растерялся перед Гортхауром, и только — попробуй перед ним не растеряйся! Хотел же сказать? Хотел. Даже заранее об этом думал. Вот на другой день и скажу. И предложу укрепить цепи? Нет, это лишнее, пусть другие укрепляют. Но доложу непременно.

На другой день он окончательно понял, что докладывать ни о чём не будет. Сначала, наоборот, настраивал себя — вспоминал, как награждали на его памяти отличившихся орков и как карали виновных. Но от этого почему-то перешёл к оправданиям — не сказал потому, что такой побег невозможен. Цепь стальная, к тому же наверняка зачарованная. А эльфы как раз не стальные и в плену слабеют. А без оружия и доспехов вообще слабаки. А волколака каждую ночь запускают — значит, у них всего-то двенадцать дней на всё про всё. Не могли эльфы справиться за такое время. Тролли — да, могли, а эльфы никак не могли. Да, да, так он и скажет, когда кто-нибудь обнаружит, что цепь пытались перетереть. Никакая это не измена, это недостаток бдительности. Без настоящего побега не очень страшно. Вполне можно остаться в живых. Даже наверняка. Не опасней, чем в набег идти.

А если — сбежит, в самом деле сбежит?!

Вжжих-вжжих. Вжжих-вжжих. Вжжих-вжжих. Вжжих-вжжих.

Тихо, с паузами — должно быть, вслушиваясь в эти секунды, не идут ли вывести на допрос, - но непрестанно и упорно. Так вода, капля за каплей, пробивает жёлоб в пещере. И этот — пробьёт, рано или поздно, вопреки всему. Не может не пробить.

Он потому и молчит всё время. Силы копит. Чтобы обрушить все разом на крепость и Остров. Вдруг, когда никто не ждёт. А для тех, кто не ждёт — для всех, кроме пленников и самого Шкуры! — свет его чар невыносим! Да, есть ещё Гортхаур. Но Менестрелю же не в плен его надо брать, а просто уйти прежде, чем тот сообразит, что от орков и волколаков сейчас никакого прока. А как и куда уйти — Менестрель знает: сам же крепость на Острове и строил. Ну, или был одним из тех строителей. Это подсказывала вспомнившаяся песня.

Если сбежит, то и ему, Шкуре, сбежать придётся, как можно дальше отсюда. Лучше всего следом. Наверное, он окончательно свихнулся от этих эльфийских чар. Но лучше так свихнуться, чем… орк даже не мог определить, чем — что.

Зверь и впрямь приходил каждую ночь. Шкуру ещё ни разу не тревожило, когда одному из волколаков Острова скармливали незадачливого орка. А тут — всякий раз обмирал, словно самому что грозило, и успокаивался только, снова услышав знакомый скрежет цепи. Не его. И в эту ночь не его. Понемногу в нём крепла уверенность, что Менестреля не тронут. Что волколак попросту боится нолдо, бросившего вызов Повелителю Волков. А когда другие пленники кончатся, и запас прочности цепи иссякнет.

Это случилось ночью раньше, чем рассчитывал Шкура. Внизу, во мраке, закипела борьба. Глухие удары и толчки. Короткое рычанье и стон сквозь зубы. Вскрик второго, человека — подбадривает, что ли, как орки своих в драке? Звон металла и вой, почти скулёж: это волколаку обрывком цепи досталось. Снова глухие, неясные звуки. Наконец, предсмертный хрип. Иначе и быть не могло, нечего было и сомневаться.

Орк ждал, когда победитель выберется наверх — он даже знал, где: одна из стенок ямы была немного наклонной, для эльфа должно быть довольно. Тишина казалась подозрительной. Что, если нолдо бесшумно появится перед ним и придушит голыми руками, не разобравшись, как того же волколака? На всякий случай он заранее заслонил лапами горло и морду — чтобы успеть назвать Менестреля своим Властелином и поклясться в верной службе. Потом, надо обязательно сказать про цепь — что слышал и не передал Гортхауру — чтобы эльф окончательно понял: они на одной стороне.

Да, он будет на одной стороне хоть со всеми нолдор разом, только бы услышать снова. Только бы снова открылись врата, и зажёгся тот свет впереди, в котором исчезают страхи, и рабство, и войны, и кары, и даже смерть, наверное. Чтобы он снова стал понимать и ощущать то, что без песни не мог. Главное, чтобы Менестрель сразу не прикончил, не смёл со своего пути, как мусор…

Слабый, но ясный голос, тот самый, который Шкура так жаждал услышать, глубоко внизу произнёс:

- Мне пора на долгий отдых. В Чертоги Безвременья, за Море, за горы Амана. Долгие, долгие века меня не увидят среди нолдор. Возможно, мы никогда не встретимся с тобой, ни в жизни, ни в смерти — пути наших народов расходятся. Прощай!

В первый миг орк ощутил лишь недоумение — как это Менестрель собирается пересекать море и заморские горы? Обернётся летучей мышью, как Тхурингветиль? Нет, тогда чайкой или лебедем, он же эльф.

Человек внизу глухо застонал, как тяжело раненный, и умолк.

Орк наверху подался вперёд, прислушиваясь к чуть различимому отголоску мелодии, тонущей во мраке — уже навек. Запертые врата не отворятся, потому что отворять их некому.

Он плохо понимал, что было после. Больше всего это походило на очередной приступ знакомого тёмного безумия. Он вцеплялся когтями и клыками в решётку, за неимением под рукой того, что мог бы изломать и изуродовать. Долго выкрикивал все известные ему бранные слова и проклятья. Клял Гортхаура, Волчий Остров, убитого волколака, судьбу, весь мир, всех волколаков, всех эльфов, всех орков на свете, а тех, кого знал — поимённо. Светловолосого нолдо не бранил, пытаясь проклясть по-настоящему, чтобы проклятье настигло его и за порогом смерти, и жалел, что так и не узнал имени.

Того, кто зачаровал нездешним светом, заставил поверить ему, поверить в него, поверить в лучшую жизнь, подарил надежду — настоящую надежду, не такую, когда говорят: «Надеюсь не попасться». Стал надеждой. Стал светом. Стал музыкой.

А сам обманул, оказался просто пленным эльфом, вовсе не стальным, который может взять и проиграть. А потом взять и помереть.

Бессмысленно, нелепо, бестолково помереть, как какой-нибудь молодой орк, раньше времени кинувшийся в бой. Зачем?! Зачем не подождал чуть дольше, пока волколак на человека набросится, и тогда бы уже рвал цепи! Зверь не может сразу оторваться от добычи — неужто этот мудрый, истины открывающий, таких простых вещей не знал?!

Не дождался нужного момента, и умер, и бросил его ни с чем, только с памятью о том, что никогда не повторится.

Начав приходить в себя, Шкура поначалу всё ещё плохо соображал. Зачем-то пялился в непроглядную темень, потом зачем-то водил когтями по решётке, туда и сюда. Решётка была скользкой и немного липкой. Чья это кровь — эльфа, волколака, человека? Да нет, они все внизу лежат, дохлые, дошло до орка, тут могла быть только его собственная.

Вдали послышалось то, чего он уже никак не ждал — эльфийская песня. Совсем другой голос, звонче, красивей, и силы в нём больше. И песня другая, и предназначалась она отнюдь не всем. Уж точно не Шкуре. Отмахнувшись от испуга, он начал прикидывать — а можно ли к ней как-нибудь прилепиться, если нарочно постараться? Пусть не то будет, но ведь недоступными благами владеет не один Менестрель, чтоб его и в Чертогах Безвременья мучили. Другие эльфы — тоже. Как те, верные и свободные, из Минас-Тирита. Вот и светлеет вроде, и веет свежим воздухом, словно наверху не потолок, а ночное небо. Если очень напрячься, можно вверху различить как будто звёзды. А внизу — лежащего рядом с волколаком светловолосого эльфа, и кровь на грязно-серой ткани и на губах.

Орк ринулся бежать — сначала от этой ямы, потом из крепости, потом с Волчьего Острова. Метнулся вбок от моста, откуда донеслась песня, и бросился с разбегу в Сирион, позабыв, что всегда до дрожи боялся большой воды. Побарахтавшись и выбравшись наконец на берег, он понял, что воды боялся зря. Таящаяся в Сирионе мощь пугает, но эта мощь не убийственна. Конечно, нечего сдуру бросаться в большую реку, холодную по осени, толком не умея плавать. Только чудом не утонул. Но сама вода поддерживает, а не топит.

Мокрый и продрогший, он брёл на север, к Твердыне, намереваясь отбросить все эти бесполезные сожаления и дурацкие надежды. И жить, как все. Как целые века жил до того, как его угораздило попасть на этот проклятый Остров. Да, ему никогда ещё не бывало так хорошо, как здесь, но и так плохо, как здесь — тоже не бывало. До сих пор в груди больно. Таких жутких приступов, чтобы калечить себя самого, разбивая о решётку лапы и морду, вообще ни с кем не бывало на его памяти.

Да оркам много чего не дано, не только эльфийских красот и откровений. Летать как птицы, например, тоже не дано. Или по-драконьи огонь выдыхать — а хорошо бы в бою! Что ж теперь, убиваться из-за этого? Лучше уж — забыть, как не было.

И жить, как все нормальные орки.

0

5

4. Близ Ангбанда

Возвращаться орк особо не торопился. Если снова большая война или ещё что неотложное, так и так призовут, а впрягаться в обычное ярмо спешить нечего. Вблизи Твердыни его нагнал спешивший с донесением отряд.

- Никак Шкура! - узнал командир отряда. - А говорили, эта, на Волчьем Острове пристроился.

- Пристроился, - односложно ответил тот.

- И целенький! Крепость, эта, по камешку, сам Гортхаур от эльфийской ведьмы с её злющим псом еле вырвался, а этому хоть бы хны - Шкура, он Шкура и есть! Собачьей подстилкой, что ли, прикинулся? А там ползком-ползком?

Орк не огрызался - себе дороже, потом на других отыграется. Здесь, вдали от всяческих эльфов, всё оставалось по-прежнему, и пережитое начинало казаться почти что сном.

Не только на Острове можно было устроиться на тёпленькое местечко. В первый же день Шкура нашёл одного из старших надсмотрщиков и со значением доложил - мол, для этих хитрых эльфов и цепи ненадёжны, могут расшатать или перетереть. Голос его дрогнул, но оно пошло лишь на пользу. Командир надсмотрщиков сощурился на низко склонившегося докладчика:

- Ха, влетело, значит. И мне влетит, если не услежу…

Так Шкура получил новую службу, неопасную и не тяжкую - проверять крепость оков на узниках.

Лёгкого возвращения к прежней жизни, однако, не вышло. И сама Твердыня, и мрак и смрад её, стоны пленных и звон цепей, орочья суета и грызня тяготили так, словно вовсе не здесь он вырос и прожил большую часть жизни. Сначала Шкура объяснял это отвычкой, но с каждым днём становилось лишь тяжелей. Пробовал развеяться - напивался до одури, искал орчанок, колотил и запугивал новобранцев послабей - не помогало.

Последней каплей стала ругань двух орков из-за миски похлёбки. Кончилось, разумеется, тем, что миска опрокинулась, а соперники затеяли драку. Случай был совсем обыкновенный, и Шкуру драчуны не задели, но он болезненно сморщился: неужели все они, всегда только так и будут жить, и никак иначе?! Есть ведь - иное! В памяти его всплыли образы, которые он желал забыть, возвращаясь к нормальной жизни, в ушах, тихо-тихо, зазвучала мелодия, и припомнился мёртвый Менестрель - да как он посмел проиграть и умереть, и бросить его одного во мраке?!

Орк взвыл и бросился наутёк. Попадавшихся на пути отшвыривал не глядя, но без особой злости. Сейчас убивать и крушить он не хотел, а страстно хотел убежать куда угодно, только бы подальше ото всех этих мерзостей и глупостей, терпеть которые сил его больше не было. А тут не только терпеть, ещё и участвовать надо, каждый день, каждый час, без конца!

Он бежал, пока не выбился из сил. Отдышался и снова вперёд. Потом колотил и колотил по попавшемуся под руку стволу, по острым как копья сучьям, обдиравшим даже грубую орочью кожу. Боль в руках как будто отвлекала.

Вконец обессилев, орк повалился на землю. Спать ему не хотелось, шевелить руками или ногами - тем более. Он приподнял голову и огляделся. В этом безумном бегстве его едва не занесло в Таур-ну-Фуин. Даже лежал он меж деревьев, только росших редко, а не переплетённых друг с другом ветвями и корнями. Такие же чёрные и корявые, эти хотя бы не казались готовыми схватить и растерзать всякого чужака. Орки старались не подходить так близко к жуткому лесу, и вокруг было непривычно тихо. Тишина эта не была мёртвой - рядом всхлипывал ручей.

Так он и лежал, внимательно, словно нечто важное для себя, выслушивая невнятные и нескончаемые жалобы ручья. То поднимая голову, то вновь укладываясь подбородком на припорошенную снегом землю, он глядел, как ветер гонит по небу тучи, начавшие ронять редкие, прозрачные снежинки, как сосны, успокаиваясь, подставляют снегу острые кривые сучья и чёрные, лишь чуть отливающие зеленью иглы. Касаясь кожи, снежинки таяли, едва позволяя рассмотреть их правильную форму, и медленно таяла свинцовая тяжесть в груди. Он и не знал, как хорошо загнать до изнеможения не другого, а себя самого, и лежать в тишине. Просто смотреть и слушать. В голову лезли всякие странные мысли. Например, о том, что раньше здесь, на Нагорье, росли совсем другие сосны. Красноватые, прямые, смело тянувшиеся к небу, свежо и смолисто пахнувшие, так, что и вниз ветер доносил тот хвойный дух. А то вдруг задавался вопросом, как называется показавшаяся в разрыве туч звезда.

Временами эти мысли перебивались более здравыми - что так и замёрзнуть можно, к тому же за бегство он наверняка схлопочет. Поначалу орк отмахивался - сил всё равно нет. Но по мере того, как возвращались силы, эти мысли занимали его всё больше, и пробуждалась утихшая было злость. Особенно на тех двоих, что довели его своей дуростью, и на проклятых эльфов, без которых так его не довёл бы никто и никогда. Наконец, Шкура кое-как поднялся, зашипел сквозь зубы от саднящей боли и поплёлся назад, на ходу набрасывая оправдания. Что и как сказать в точности, думал разобраться на месте: он всегда умел улавливать настроение начальства.

Вскоре, однако, всё повторилось: нарастающие день за днём тяжесть, тоска, отвращение ко всему и всем вокруг и к самой своей жизни, воспоминания о песне и певце и отчаянный побег. Похоже, он свихнулся. Отвращение к сородичам, это ещё понятно - он пока не встречал орков, которые любили бы своих и радовались их обществу - но он всякий раз вредил самому себе! Прежде, чем свалиться без сил, разбивал руки, колени, царапал лицо - отчасти, чтобы отвлечься, отчасти потому, что в эти минуты сам себе делался так же мерзок, как и другие орки.

Всё же он подозревал, что себя как-нибудь вынес бы, а Твердыню и орочьи орды совсем разучился нормально воспринимать. К тому же, как он ни умел выкручиваться, последний раз после возвращения по его спине вдосталь погуляла плеть. В следующий пришлось бы ещё хуже. Не желая этого, при случае он присоединился к гонцам, доставлявшим послание воюющему на западе отряду. За краткий побег на привале наказывать не будут: решат, ищет, чем поживиться поблизости. В дороге ему стало легче, и реже хотелось сбежать от всего и вся. Как-то нашла обыкновенная злость, и он подумал, что со временем может оправиться. В посыльные орк стал напрашиваться - а там и присоединился к ним совсем.

Новые знакомцы прозвания не спрашивали, а сам он никогда назваться не стремился, потому неудивительно, что однажды его окликнули как Облезлого. В отчаянии и злости он много раз ссаживал кожу. Взамен нарастала новая, более мягкая и гладкая, но старая отшелушивалась и висела многослойными клочьями.

И всё же услышав "Сюда, Облезлый!" - он не мог связать эту кличку с собой; даже слышать её было неприятно. Привычное прозвание Шкуры тоже стало чужим, отмерло, как та облезшая кожа. Он Гортхаура обманывал, нолдо хотел признать своим Властелином, Сирион переплыл, себе без конца вредит - ну какой он теперь Шкура?!

И он поправил:

- Чёрный. Меня зовут Чёрный.

В конце концов, это было настоящим именем, данным матерью, а не всяким сбродом. Даже произнёс его орк так, как помнил - "Борг", хотя сейчас чаще говорили "Бург", и одно это могло превратить его во всеобщую потеху. Захохотал, однако, лишь тот, кто назвал его Облезлым, и его остановили крепким подзатыльником.

Вчерашний Шкура, ныне Чёрный, отправился за дровами для костра, а сам потихоньку замедлил шаг, желая узнать, с чего бы ему такая честь.

- Тебе что, жить надоело?! Он же, эта, зверюга, разозлишь - костей не откопают!

- Кто, этот облезлый? Да он, эта, тихий, особо не высовывается.

- Глаза-то разуй! Видал хоть одного, на кого так часто находит? И тихие от злости ломают что попало или, эта, мелюзге зубы выбивают. Кто позлей, те и угрохать могут, если врагов рядом нет. А этот сбегает - зачем, думаешь? Чтобы, эта, всех нас не угрохать. Пока ещё башка варит, усекает: приказ некому исполнять будет, потом, эта, самого казнят.

- Брось пугать! Небось, зайца какого-нибудь отловит…

- Зайца! Возвращается-то весь в крови, разве не видал? Не в заячьей и не во вражьей, а в орочьей, чёрной. Я раз по его следам прошёл – врагами, эта, и не пахнет, а на земле и на дереве пятна чёрной крови. А трупов нет, и костей нет. С костями пожирает.

Вскоре орки-гонцы ещё более утвердились в мысли о необычайной лютости Чёрного. Безопасных, орочьих земель поодаль от Твердыни к этому времени почти не осталось: эльфы отрезали от захваченного кусок за куском. Гонцов никогда не посылали помногу, и они боялись наткнуться по пути на эльфийский отряд. Но бродящий в одиночестве эльф, тем более эльфийка - совсем другое дело.

Орки подкрадывались осторожно, бесшумно, с подветренной стороны - а она вовсе неосторожно пела. Это не была песня чар, как у Менестреля или той эльфийской ведьмы, сумевшей если не пересилить, то перехитрить не только Гортхаура, но и Самого. Мелодия текла весенним дождём, смывающим копоть и грязь - мелодия простой песни о том, как прорастает и распускается цветок. Какой именно цветок, Чёрный не понял - и пожалел, что не умел различать большинство из них, зная названия лишь нескольких полезных. А эльфийка, чувствовал он, цветы любила. Правда, и он не отказался бы день за днём наблюдать, как они растут, как проклёвываются и распускаются бутоны, меняя оттенок из зеленоватого в белый. Если бы только было время, если бы только не было войн - не отказался бы. И не отказался бы, если бы только было такое возможно, присесть рядом с этой девушкой и расспросить о названиях цветов - она много о них должна знать…

Старший гонец махнул рукой, выбрав момент нападения. Эльфийка в испуге смолкла. Чёрного вмиг охватил ужас. Да, это не песня чар, но он-то слушал как зачарованный! Мог и вслух что-нибудь ляпнуть. И так на него уже сосед косится. А ведь узнают, что он подумывал о разговоре с эльфом, в клочья разорвут.

Это пронеслось в его голове, пока он мчался вперёд вместе со всеми. К безоружной, бездоспешной потянулись орочьи лапы. Даже позвать на помощь - опоздала: зажали рот. И эта уже никогда ничего не споёт, подумалось Чёрному. Бессильная пленница, над которой вволю поиздеваются, прежде чем убить и съесть. Или утащить в Твердыню, сковать, обратить в молчаливую тень тяжким трудом, голодом и хлыстом надсмотрщика... В тот же миг с новой силой нахлынул ужас. Показалось, все сейчас следят за ним, ждут только повода, и если эльфийка эта запросит пощады, он ничего не сможет скрыть. В клочья разорвут. Следом за страхом, как часто бывало, пришла злость - он, правда, плохо понимал, на кого: на эльфийку, которая на самом-то деле злейший враг, на других орков или на себя самого. И совсем уж не понимал, как, при помощи клинка оторвав и отшвырнув вцепившихся в эльфийку, разом снёс ей голову. А потом поджёг мёртвое тело и размахивал мечом во все стороны, никого к нему не подпуская.

Только когда золу разнесло ветром, остыл и обернулся на отступивших назад сородичей. Старший, которому он в горячке отрубил два пальца, затряс левой рукой:

- Да всё я усёк, Чёрный. Если ещё свезёт эльфа отловить, твоя добыча будет, только твоя. И, эта, старшим гонцом будешь. Чуть всех не перерубил, еле разбежались. Только старшему гонцу, эта, читать-писать надо уметь, - лукаво прибавил он, - чтобы, случись что с бумагой, мог переписать по памяти. А учиться - жуть одна.

- Значит, научусь, - рассеянно ответил Чёрный, думая о своём.

Чего он хотел-то? В самом ли деле - убить эльфийку самому и как можно быстрей? Да, пожалуй. За то, что лишила его ума и чуть не погубила. И ещё за то, что она может петь красивые песни и любоваться цветочками, а он - нет, и никогда не сможет. Пусть теперь любуется в Чертогах Безвременья, если сумеет. Но не меньше, если не больше - хотелось, чтобы эльф был убит достойно, как в бою. Воины или нет, чародеи или нет, они достойные враги и не заслуживают того, что обыкновенно творят с пленными. И есть их никто не должен, ни волки, ни стервятники, ни тем более орки. Это просто мерзко.

Ещё он понял и пожалел, что больше не сможет быть ни тюремщиком, ни надсмотрщиком, ни проверщиком кандалов, ни кем подобным. Пригрозят - заставит себя, но на такие местечки и добровольцев хватает. А так, без угроз, он не сможет больше исполнять подобные службы, неопасные и нетяжёлые. Поздно жалеть, ответил он себе. Уже не смог.

Засыпая в тот день, он услышал шёпот:

- Вот тебе и тихий. Ты его глаза видел, когда мы, эта, к той эльфе подбирались? Аж позеленели от злобы!

- Брешешь. Не бывает у орков зелёных глаз. Ни от злобы, ни от чего.

- Сам ты брешешь. Ну не прямо зелёные сделались, но, эта, блеснуло так зелёным – жуть! Точно говорю.

0

6

Ученье ему неожиданно понравилось; во всяком случае, не стало одним из тех дел, от которых хотелось сбежать куда подальше. Во-первых, спокойное - при усердии, если повода к наказаниям не подавать. А во-вторых, было в этих завитушках красивое и настоящее, сродное эльфийским песням. Неужели в Твердыне пользовались эльфийским письмом? Или свои придумали? А что? Гортхаур тот же - почему бы и нет?

В подобный талант у орков верилось с трудом, но с тех пор Чёрный на привалах, разрывая мясо, остря клинок, а иной раз и заучивая новый приказ, искоса поглядывал на остальных: на что они способны? что таят в себе? Так он неожиданно увидел в них тень того безумия, что настигло его после Тол-ин-Гаурхот. В глазах, интонациях, жестах порой прочитывалась те же тяжесть и тоска, пустота и отвращение, что снедали его самого, только слабей и такие смутные, что орки не признались бы в них и самим себе. А главное, в отличие от Чёрного, они не жаждали иного, лучшего - потому, что иного не знали, воображая, будто и люди, и гномы, и эльфы, в сущности, живут так же. Сытней, богаче, ленивей, безопасней, и только.

Не оттого ли мы напиваемся при всяком удобном случае и вечно ищем, как бы ещё развеяться, спросил себя Чёрный, что хотим заглушить эту неясную тоску? Не потому ли ищем, где и чего ещё захватить, что главного и лучшего в жизни нет, и надежды найти нет, даже понять не можем, чего же именно не хватает? Не потому ли не можем сколько-нибудь долго ужиться друг с другом, что сами себе отвратительны? Ворон ворону глаз не выклюет, балрог балрога не спалит, а орки - без этого и обойтись не в силах. Вроде как для войны созданы, одной войной живём, а много ли будут биться по доброй воле, не уклонятся и не сбегут от врага, если командиры не пригрозят как следует или сверху тёмной волной не подхлестнут? И оружие, доспехи куют тоже из-под палки - да так почти со всяким делом, какое ни поручит Твердыня.

Самая жалкая и несчастная участь - орочья, подумал Чёрный. Стервятника не надо заставлять есть падаль, он и не захочет рыбы или мошек. А тёмные духи как будто сами себе хозяева или хоть были таковыми: сами выбрали, какими им быть и как жить. По глазам видно, по гордой осанке - они не падают ниц перед сильнейшими, не дрожат перед ними. А орки что? Рабы Ангбанда от рождения до смерти, и не разорвать цепей. И разорвал бы - что дальше? Это эльфам отдыхать за Морем, а их ничего хорошего по смерти не ждёт: пустота небытия или вечный ужас и мука. Создания Тьмы. Пути народов расходятся, и не встретиться ни в жизни, ни в смерти.

И сказаны-то эти слова не ему.

Всего лишь орк, самый несчастный из всех несчастных орков. Никогда не знать, не понимать, не видеть и не слышать - было бы куда проще: недаром так хотел зажать уши.

Ну почему он не уродился эльфом?! За что им такая награда, за что ему такая кара - с самого рождения?!

Чёрный взвыл и бросился наутёк. Сидевшие у костра боязливо посторонились.

Всю свою долгую жизнь хранимый незаметностью, с положением старшего гонца, страхом и угодничеством младших он лишь смирился - и то потому, что жить как все в любом случае не мог. Наслаждаться маленькой, но всё-таки властью, мешало не отпускающее напряжение. Опыт подсказывал, что от него в скором времени пожелают избавиться, особенно - прежний старший гонец. Пока он ничего не предпринимал против занявшего его место, а разделаться с ним заранее, без особого повода, Чёрному что-то мешало.

Он следил за каждым жестом и словом предполагаемого заговорщика - и за каждым своим, чтобы не дать повода для доноса. Не касался пива и чутко спал, то и дело просыпаясь от кошмара, будто его скрутили сонного и вот-вот перережут горло. Старший гонец, однако, всего лишь расхвалил Чёрного, когда на опасное задание искали орков хладнокровного нрава с хорошо подвешенным языком (по орочьим меркам). Это была излюбленная шутка орков поопытней - предлагать неугодного в разведку, если он был криклив и взбалмошен, или знаменосцем передового отряда, если привык прятаться за чужие спины. Туда, где он наверняка провалится.

Задача Чёрного состояла в том, чтобы передать новые указания Твердыни пришедшим с Востока людям, которые и прежде служили Самому. Это могли проделать, и не раз проделывали тёмные духи под личинами эльфов и людей, но новых воинов Твердыни следовало приучить к виду орков, к тому, что с ними можно общаться и действовать заодно. Иначе в решающий момент люди могли обратить мечи против своих из одного отвращения к оркам и привычки видеть в них врагов. Потому с одним из вождей Смуглолицых и самыми преданными ему воинами следовало познакомиться и поговорить, держась, как с вышестоящими из своих.

Чёрный и не сомневался, что это - свои. Одни имена чего стоили! Ульфанг, Ульварт… Звучит мягко, как кошачьи шаги, а чуть измени: Урфанх, Урварт - и станут почти орочьи. А Бор - это ж наверняка "Чёрный" или "Тёмный", покачал он головой. Имя получил, верно, за цвет кожи - Смуглолицые же! - едва ли за пристрастие к чёрной грязи, хотя кто его знает... Или особенно предан Тьме? Орку захотелось познакомиться и поговорить именно с этим Бором - тёзкой, почти что родичем, хоть и иного народа. Чёрный даже спросил невзначай, не с Бором ли сговорились о встрече.

Объяснявший задание не то орк из самых сильных и умных, не то тёмный дух в сходном обличье, усмехнулся:

- Попал пальцем в небо - на этого рассчитывать нечего. Ульфанг.

Мимолётная симпатия - не к живому человеку, а к собственному мечтанию о нём - испарилась.

Люди Востока и жили на востоке Белерианда, в землях, которые держали феаноринги. Деление нолдор по Домам оркам было известно, и по временам они спорили - кто из них хуже и с кем страшней биться. Большинство ратовало за нолфингов. Чёрный - в те дни ещё Шкура - вслух соглашался с большинством, а про себя фыркал: помнили бы вы первую битву с феанорингами, не так бы пели, только помнить её больше некому. Третий из родов и в расчёт не принимали - за исключением тех, кому доводилось бегать от его владык.

В общем, Чёрному не требовалось объяснять, что просто так явиться в земли феанорингов переговорить со Смуглолицыми не выйдет. Уже предупреждённый Ульфанг должен был как будто настигнуть прорвавшуюся с севера шайку и прогнать её обратно, за северные отроги Синих Гор, доказывая нолдор свою преданность. Там, за горами, невидимые и неслышимые даже для зорких и чутких эльфов, они и должны были встретиться, после чего Ульфанг с "победой" возвращался назад.

Опасность состояла в том, что первыми заметить и атаковать шайку могли сами нолдор; Ульфанг в этом случае действительно помогал добивать незадачливых орков, чтобы не вызвать подозрений. Собственно, именно так и случалось уже трижды, и Твердыня потеряла на этом двоих больдогов. С каждым разом возрастала иная опасность - что люди, вопреки замыслу Самого, привыкнут орков бить, а от эльфов слышать одобрение и получать награды за верную службу. Поговаривали, что иным из народа Ульфанга, особенно молодым, вовсе не хочется терять покровительство эльфов, когда повелит Твердыня. Следовало поспешить, пока надёжные люди ещё держали народ в своих руках.

Вопреки ожиданиям, в четвёртый раз та же история не повторилась: Чёрный и вручённая ему шайка остались в живых. Всё, что требовалось, было передано и услышано.

Тон Чёрный выбрал спокойный, рассудительный, без оттенка насмешки, угрозы или, напротив, боязни. Подлаживаясь под речь Ульфанга, он вставлял десять слов там, где хватило бы двух, и после каждого оставлял небольшую паузу, словно приглашая обдумать его настоящее значение. Чтобы не казалось, что орк претендует на равенство, он всякий раз именовал Ульфанга великим вождём, повелевающим тысячами, произнося это без заискивания, как известные всем титулы - так именовали его и воины племени. Сам вождь звал орка "посланник Властелина Ночи". Выбранная манера не вполне согласовалась с указаниями, но тот орк или дух, верно, и не думал, что Чёрный способен так перестроить свою речь, словно они с Ульфангом принадлежали к одному народу.

Он и сам не ждал от себя такого, но возможно точное подражание чужой речи неожиданно увлекло его. Он думал не только о своём задании, но невольно и о своеобразии этой речи, сохранявшей ни на что не похожий строй и лад, хотя слова были эльфийскими. Несмотря на сходство некоторых имён, родные наречия собеседников были слишком далеки, чтобы они могли понять друг друга. Единственным языком, равно известным ангбандскому орку и служившему Тьме человеку оказался эльфийский, белериандский.

Интерес к особенностям речи чуть не подвёл орка. Ульфанг внезапно спросил, без обтекаемостей и словесных плетений, что выдавало сильное волнение:

- Властелин Ночи действительно может дать нам много больше, чем когда-либо смогут дать эльфы?

- Да, - ответил он, попутно размышляя, как должны звучать песни этого народа, - эльфы действительно могут дать много больше, чем когда-либо... прежде имел человек, как вашей мудрости давно известно, великий Ульфанг, повелевающий тысячами, а Властелин Ночи - много больше, чем когда-либо смогут дать эльфы.

Выкрутился, мысленно выдохнул Чёрный, но изжелта-карие глаза вождя сверлили его ещё несколько долгих мгновений, а по лицу скользнуло сомнение.

Всё же Ульфанга недаром считали надёжным человеком. К тому же, кроме наград верным, Чёрный описал и кары отступникам - спокойно, но во всех подробностях.

В Твердыне о тайных замыслах нолдор не узнали разве что орки-новобранцы.

На новую великую битву снова погнали тёмной волной, и снова Чёрный почти не понимал, как и что делал, пока она не завершилась. Не понимал, но запоминал. Придя в себя, он знал, что во время битвы его не тревожила никакая тоска или отвращение к жизни, никакое желание бежать от своих, никакие горькие воспоминания, никакие симпатии к кому бы то ни было, никакой интерес к речи или там названиям цветов и звёзд - ничего неподобающего. Только ярость, да всё та же жажда уцелеть. Но отчего-то вовсе не казалось, что так жить лучше, и совершенно не хотелось вновь окунаться в эту слепящую, одуряющую ненависть и жажду крови. Всё потому, что это тоже безумие, решил Чёрный. Оно привычней для орков, чем моё нынешнее, но лучше от этого не становится. Счастье, что выжил.

Вокруг слышались возбуждённые и торжествующие крики; пожалуй, орк мог бы назвать их и радостными - прежде, когда не знал, что такое настоящая радость. К победным крикам присоединился и он. Эльфы и люди из их прихвостней потерпели такое сокрушительное поражение, что реванша можно было не бояться. Ушёл, хоть отчасти страх быть убитым врагом на войне или взятым в плен и замученным (об эльфийских пытках в Твердыне ходили разные слухи, один другого страшней). Оставались ещё страх перед своими, перед высшими, перед теми тёмными созданиями, что не брезговали орками, от дракона до волколаков, перед Солнцем, перед грозой, перед далёкими и непомерно могучими Заморскими Врагами, перед Самим, перед дурными знаками и кошмарными снами, перед колдовством и отравой, перед увечьем, перед смертью, перед неизвестным будущим, перед самим собой… Но одним меньше - всё облегчение.

К тому же Чёрный втайне гордился собой. В этой победе был и его вклад - не столь малый, как вклад одного из воинов Твердыни, отнюдь не самого сильного, и, как бывало всегда, отнюдь не самого смелого. Главную роль в поражении врагов сыграли Смуглолицые народа Ульфанга, с которым он так успешно сговорился, и особенно сыновья вождя.

Самого Ульфанга рядом с ними не было. По слухам, он бежал обратно на Восток, за Синие Горы.

0

7

5. Химринг

В конце триумфального разгрома эльфов орк оказался в восточной части поля боя. Победители беспорядочной массой устремились далее на восток, занимать дотоле неприступный, забравший много орочьих жизней Химринг. Чёрный позволил толпе нести себя: всякая попытка противиться была опасна. Поток проносил его, как вода щепку, мимо одного, другого - всё ближе к первым рядам. Всей крепости он не видел. Поверх орочьих голов лишь мелькала стрелой вонзившаяся в небо башня с чёрным флагом, на котором искрилась восьмиконечная звезда.

Нет, не всё, требующее усилий, орки делают из-под палки. Ворота выбивали дружно, рьяно, с криками и гоготом. Но добившись своего, замешкали, заспорили, кому входить первым. Вернее, кому - не первым.

- Тихо как. Небось засада, только и ждут.

- Затаились и ждут. Чтоб, эта, побольше угрохать напоследок.

- Или ловушка. Какая штука, которая сама орков угрохает. От этих всего можно ждать.

- Так и будем стоять дожидаться, пока эльфы позовут?

Кто-то разрешил вопрос, пинком отправив в ворота одного из орков, стоявших в передних рядах. Этим орком оказался Чёрный.

Он поднялся, бросил не оборачиваясь:

- Подождите, я тут всё осмотрю.

Позади одобрительно зашумели.

Крепость мало походила на Минас-Тирит, и всё же в них было общее: точность подгонки камней друг к другу, соразмерность всех частей - и не в покойном равновесии, а в устремлённости ввысь. Внутри было так тихо, словно ворота и выбитые отгораживали от шума, но мысль об оставленных нолдор засадах и ловушках казалась смехотворной.

Конюшня, ещё пахнущая навсегда ускакавшими лошадьми - было в ней нечто грустное и вместе приятное, вроде севшего на плечо жёлтого листа. Гулкая, пустая оружейня. Даже в кузнице ни угля, ни железа, ни стали; медь, правда, оставалась. И в погребе медные кубки и кувшины. Ручки их, подобные ветвям знакомых и диковинных деревьев, влекли не меньше заключённого в них вина. Эльфийского вина хотелось попробовать - именно попробовать, познать вкус и аромат, но сначала вообразить, каким он должен быть, и сверить - верно ли понял это место и его хозяев? Здесь могла бы родиться та песня. Здесь жили верные и стойкие, бесстрашные и свободные.

Сквозь ворота доносились все запахи летнего разнотравья, отчего-то не смешиваясь с запахами стоявшей у ворот орды и не заглушаясь ими - или это он сейчас не ощущал их, не хотел ощущать? Будь он эльфом, его дом стоял бы среди цветущих трав, подумал Чёрный.

В маленьком дворике позади башни на камнях сидели двое нолдор, беседуя друг с другом и ничего вокруг себя не замечая. Сам разговор уже отзвучал. Они молчали вместе, и им было хорошо. Чёрный был признателен этим двоим за терпеливое молчание, за то, что не хватались за мечи, не гнали незваного гостя и даже не морщились. Неважно, что они были медными статуями.

Лицо одного эльфа, с тугими косами, открытое и приветливое, он видел вполоборота. В другом, волосы которого охватывал обруч, приблизившись, узнал Маэдроса; до сих пор, зная имя, орк не произносил его даже мысленно. Изумился - этот неистовый нолдо умеет так улыбаться?

На стене рядом с ними висел клинок, отчего-то оказавшийся лишним в битве. Явно не потому, что был неудачен - сила и красота соединялись в нём, как в готовом к удару соколе. По лезвию вились руны. Да, письмо, которое он учил - точно эльфийское.

"Победа и мир", озадаченно прочёл Чёрный. Это не могло быть именем меча, и едва ли с таким кличем шли в бой. Или он плохо понял надпись?..

Улыбка внезапного, неведомо кем дарованного понимания, коснулась его губ. Этим клинком и не думали сражаться с врагами. Это знак, символ. Он должен был остаться как память о доблести прошлых битв, когда будет одержана совершенная победа и наступит вечный мир.

Если б только было время, если б только не было войн... Выходит, эльфы - даже нолдор! - мечтают и тоскуют о том же? Ну конечно, так и есть - как ему только раньше в голову не пришло! Им бы, эльфам, любоваться ростом цветов, ваять статуи, поднимать кубки и касаться струн... Разве в битве возможно всё это? Для чего и нужны все победы, как не ради мира?

Чем дольше он смотрел на клинок, тем больше желал взять его в руки, вскинуть вверх, салютуя его творцам, где бы они ни были сейчас. Победа и мир! В душе его разгоралась надежда: довольно сделать это, и всё переменится, и вновь он увидит нездешний свет. Он больше никому не служил. Он больше ничего не боялся. Забравшись на камень, он потянулся к мечу, легко, чуть касаясь, провёл по рукояти и осторожно охватил её, прося принять нового хозяина.

- Да не вернётся уже. Говорю ж - засада, - долетело снаружи.

Чёрный вспомнил, над кем именно нолдор мечтали одержать полную победу, чтобы установить мир. Рукоять клинка обожгла, словно он пытался ухватить пламя. Орк завопил, свалился с камня и в бешенстве принялся крушить всё, что видел, для начала опрокинув статуи нолдор и закидав их землёй и камнями.

Снаружи услышали и бросились продолжать начатое уже без особой опаски. Над крепостью без защитников орки глумились так же, как некогда над скованным нолдо.

Чёрный же ярился оттого, что был обманут надеждой и отвергнут. Оттого, что не может быть таким же, как нолдор, и жить так же.

Когда на Химринге уже встал орочий гарнизон, Гортхауру зачем-то понадобилось описание эльфийской крепости. Причём такой, какой она была до прихода орков, а не после. Что и как стояло, вспомнить не мог никто, кроме Чёрного. Едва ли Гортхауру ещё доводилось читать столь длинный и столь издевательский - по отношению к эльфам, не к нему, конечно! - доклад. Чёрный обругал или высмеял буквально всё, что мог припомнить, вплоть до каждого камня стен.

Он знал, что не забудет Химринга до конца своих дней, и его бросало в дрожь от мысли, что об этом могут догадаться. Эльфийская крепость подарила ему прекрасные кубки и статуи, тишину и запах цветущих трав, мечты и надежды, созерцание и грусть, признательность и улыбку...

До сих пор он ни разу в жизни не улыбался.

Отредактировано Telemmaite (2017-02-19 14:31:56)

0

8

6. Нарготронд

Надежда на иное, не сбывшись, не угасла до конца. Конечно, эльфы были врагами Твердыни, врагами орков, и Чёрный знал, что без колебаний будет убивать их в новом бою или набеге. Но всё, созданное эльфами, будь то песни или крепости, его зачаровывало, и каким безумным ни было это желание - он хотел снова попасть во власть эльфийских чар. Нормальным он был жалким и несчастным орком, который сам себе противен, как ни старался забыть об этом; околдованным - нет. А вдруг он не так уж обманулся с тем мечом? Нужно отыскать хоть одну эльфийскую вещь, которой он сможет пользоваться так же, как сами эльфы. Нолдорский клинок с девизом "Победа и мир" - это не его. А если отыскать - своё, жизнь в самом деле переменится.

Орк понимал, что это просто мечта, фантазия. Ничто не подтверждало, что так оно и есть, только хотелось, чтобы - было. К тому же проверить эту фантазию было почти невозможно - не на глазах же у других орков проверять! Требовалось столь же невероятное стечение обстоятельств, как при занятии Химринга. И всё же тоска его перестала быть безнадёжно-чёрной. Убегать он стал реже, и уже не разбивал руки-ноги в кровь, только выматывал себя. А потом лежал, смотрел и слушал, пока не возвращались силы.

Он вновь вернулся в гонцы. Его старшинство никто больше не оспаривал - то ли после успешной встречи с Ульфангом, то ли после написания доклада для Гортхаура прошёл слух об особой близости Чёрного к высшему командованию и даже к Самому.

Весть о падении Нарготронда стала для Чёрного поистине счастливой. Он попытался разузнать, не требуется ли Гортхауру или кому другому из командования описания и этой эльфийской обители. Описания не требовалось, требовалось узнать, не затаился ли кто из уцелевших врагов в окрестностях скального города.

Затаиться на выжженной дочиста равнине, по мнению Чёрного, было мудрено - разве что эльфы научились дышать водой и прячутся на дне Нарога. Всё же он с отрядом гонцов тщательно обходил всё вокруг; у каждого с собой был рог, чтобы в случае столкновения немедля позвать своих.

Небо сплошь обложили тучи. Около полуночи пошёл снег и шёл с перерывами до утра, когда расчистился восточный край неба. Восходящее солнце слепило глаза и понемногу начинало жечь, и Чёрный отвернулся к реке.

Противоположный берег был пустынен. Снег золотился в рассветных лучах и вспыхивал радужными искорками. Можно было вообразить, что над рекой там и тут распустились цветы. У Чёрного перехватило дыхание: он узнал место. Менестрель бывал здесь! Только кустов и деревьев уже не было, и птицам негде было вить гнёзда - так, как в песне, и весной не станет...

Пробираясь вдоль реки, он жадно смотрел на берег, и так заметил чернеющий среди снега вход в Нарготронд. От его ворот остались лишь обломки. Моста же Чёрный не обнаружил вовсе, сколько ни осматривался. Хотя рек он не боялся со времени бегства с Тол-ин-Гаурхот, прыгать в ущелье, в ледяную воду быстрого Нарога, было бы самоубийством. Но даже в волнах его слышался отзвук той мелодии - или, напротив, Менестрель вплёл в неё голос реки? - а Нарготронд обещал так много! Его разрушенные ворота казались почти что вратами в недоступный светлый край.

Взяв себя в руки, он сказал младшим гонцам:

- Мало осмотреть один берег. Вдруг эльфы укрылись на другом? Ну - пошевеливайтесь!

Обход был неблизок: мимо рек, вдоль гор, по мёрзлой грязи и вновь по равнине, где из-под снега виднелась зола. Чёрный думал лишь о заветной цели и всё ускорял шаг, совсем позабыв о своих спутниках.

Наверх он карабкался один. Тишь и нетронутый пушистый снег давали понять, что орков здесь нет. Увы - не ещё, как тогда на Химринге, а уже. Его окружила не эльфийская гармония и даже не мрачный порядок, наведённый Гортхауром в крепости Тол-ин-Гаурхот, а лишь грязь, смрад, опустошение и хаос. Чёрный тоскливо взвыл, закинув голову, и уткнулся взглядом в прихотливую резьбу свода.

Разочарование и тоска спрятались глубже. Он занялся поиском сокровищ Нарготронда. Сокровищ, которыми можно было наполнить не мешок, а память, зато их никому и не отнять. Покрытые выбоинами, но устоявшие колонны, остатки мозаики на полу... Более всего сохранилось резьбы, да и форму залов нельзя было испортить - если зал был овальным, с чашей-углублением в центре, то таким и остался. Обломки, осколки и обрывки он тоже рассматривал, пытаясь представить себе целое, но крупные и чистые встречались редко. Пол библиотеки - как он с волнением понял, прежде сходной с библиотекой Минас-Тирита - сплошь усыпал пепел: орки не разорвали, но сожгли книги. В следующем зале, однако, нашёлся обрывок письма. Текст был перечёркнут волнистой чертой - определённо не орками.

"...не сочтёшь за обиду, тем более отвержение твоего Союза. Это поистине великое дело. Я собрался бы в путь на другой день после того, как получил твоё письмо, если бы мог вернуться лишь к тебе. Но я не знаю, что скажет мой отец, когда мы встретимся на Химринге, и не знаю, что скажу ему. Ты напрасно думаешь, что я осуждаю его за ту речь. Я понимаю, каким тяжким был для него выбор между дружбой и Клятвой, и не эта речь погубила Государя Нарготронда - в походе на Ангбанд тысяча сгинула бы ещё скорее десяти. Но из темницы на Тол-ин-Гаурхот его можно было спасти! Не знаю и не хочу гадать, сумело бы войско Нарготронда победить Гортхаура или нет, но Лютиэн с Хуаном - сумели. Приди они хоть немного раньше, и для спасения Берена от зубов волколака не потребовалась бы такая жертва. Тебе же известно..."

Зубы волколака, беззвучно прошептал Чёрный. Побеждённый Гортхаур. Темница на Тол-ин-Гаурхот. Поход десяти - не считая Берена, которого спасли, и Государя Нарготронда, которого могли бы спасти.

Его Менестреля.

Он перечитывал письмо, пока не заучил наизусть, повторял про себя, спускаясь вниз, и пытался забыть о представавшем его глазам. Временами почти удавалось увидеть на месте обломков трон и восседающего на троне Государя Нарготронда в драгоценном венце; и его же в блестящих доспехах, впереди тысячной конницы, и знаменосца рядом...

Король, пожелавший идти незаметно, для большей безопасности... это легко было понять. То, что Менестрель на самом деле - Король, он принял сразу как неоспоримую истину. Если уж он, орк, пожелал верно служить этому нолдо - как могло не найтись многих и многих верных ему эльфов?

Даже то, что Менестрель вступил в поединок, которого не мог выиграть, теперь нашло объяснение и встало на своё место. Не потому ли Гортхаур с собакой не справился, что был ослаблен чарами песни? Король Нарготронда знал, что так будет, знал, что помощь придёт - и она пришла. Только поздно. Из-за какого-то мерзкого эльфа, не названного в письме по имени. Орк злорадно оскалился, уверенный, что этот нарготрондец уже заплатил за гибель своего короля мучительной смертью или, того лучше, пленом. Пусть теперь испытает на своей шкуре то, на что его обрёк!

Одного он не мог понять - слов о жертве, и думал о них снова и снова, хотя воспоминания причиняли ему боль. Орки жертвоприношений не совершали, но Смуглолицые порой приносили жертвы Самому и тёмным духам, чтобы избежать их гнева или получить желаемое - скажем, власть. О Смуглолицых Чёрный знал многое. С той памятной встречи с Ульфангом он заинтересовался этим народом. До Великой Победы чутко прислушивался ко всем упоминаниям о нём, а после - расспрашивал при встречах самих Смуглолицых. Выучил и восточный язык. Но как жертвоприношения могли быть связаны с гибелью Короля Нарготронда?

Если бы мысли Чёрного не метались от Тол-ин-Гаурхот к письму и назад, он давно догадался бы, что внизу лежит дракон - по тяжёлому запаху, тем более сильному, чем глубже он спускался. А так - орк увидел его неожиданно, зажигая новый факел от гаснущего.

Глаурунг, возлежавший на тускло мерцающей груде золота, серебра и драгоценностей, поднял голову.

- Я не так безумен, чтобы красть у тебя твои сокровища, Великий Змей, - Чёрный низко поклонился и попятился назад по лестнице.

- Нет, - согласился дракон, обыкновенно говоривший с орками лишь на языке приказов, - ты безумен иначе.

Струйка холодного пота пробежала по спине орка. Разоблачённый, он ждал немедленной казни, но Глаурунг, удовлетворившись одним пристальным взглядом, опустил голову.

Чёрный с облегчением выбежал наверх. Письмо он швырнул рядом с другими обрывками, как только заметил, что зачем-то сжимает его в руке.

Орк не вспоминал и не желал вспоминать о нём годы - как и о пережитом на Тол-ин-Гаурхот, и об эльфийских песнях и обителях. Никакая тоска Чёрного более не беспокоила, и одни воспоминания о ней приводили его в ярость. Он был безумен, и это - дело рук ненавистных эльфов! Орк жалел, что нечасто удаётся отомстить этим проклятым тварям - гонцов-то мало. Конечно, после Великой Победы мстить было не так опасно - встречались отбившиеся от своих, раненые, беглые рабы.

Это притупляло страх, но не более. Как-то летней ночью, следя за костром, орк думал, как бы лучше обойти Курган Мертвецов - назавтра ему предстояло пройти поблизости. Там лежали враги, убитые в последней великой битве. Мёртвых эльфов Чёрный боялся ещё больше живых - о Кургане рассказывали всякое. Что коснувшихся травы разрубали на куски незримые мечи или затягивали под землю руки мертвецов. Что Курган днём и ночью стерегут призраки эльфов - нестерпимо сияющие, уверяли одни, неотличимые от живых, но неуязвимые для стрел и мечей, твердили другие.

Дыма без огня не бывает, но Чёрный догадывался, что всё это не могло быть правдой одновременно. Он пытался разобраться, какие из слухов верны и как близко от Кургана можно пройти без опаски, когда перед его глазами встало непрошеное воспоминание - дракон, Нарготронд, письмо - и мысли потекли по заросшему было руслу, словно и не было последних лет. Разумеется, он не знал, что в этот час Глаурунг был убит.

Приносить жертвы Самому эльфы никак не могли. Но, может быть, Великим Заморским Врагам? Так хоть что-то становилось понятным. Если Государь Нарготронда желал не бежать, а принести волколака в жертву, чтобы Заморские Враги спасли этого Берена, он никак не мог ждать, пока зверь бросится на добычу. Но зачем вообще было его спасать, рискуя погибнуть самому?! Что он может значить, человек этот, рядом с Королём нолдор Нарготронда!

Берен... А не тот ли это Берен с Нагорья, за голову которого объявляли великую награду? И не Береном ли звали того, кто, как говорили, вместе с эльфийской колдуньей перехитрил, ограбил и порезал Самого? Тогда все действия Государя Нарготронда оказывались не только разумны, но мудры - выходит, нолдо видел и то, чему лишь предстояло случиться. Всё, что прежде казалось слабостью или глупостью, имело смысл как часть войны.

Только Менестрель умер, и не услышать его никогда.

0

9

А, может, и с призраком можно бы побеседовать? И узнать, наконец, имя. И попросить допеть до конца. Но погибший Государь Нарготронда не может бродить призраком ни у своего города, ни у своей крепости, ни, тем более, у Кургана Мертвецов. Он сам сказал, что его душа уйдёт за Море...

...А спустя многие века его вновь увидят среди нолдор. Чёрный удивился собственной недогадливости - хотя слишком странны эти эльфы и слишком непонятные речи они ведут - Менестрель говорил о своём возвращении! За Морем он отдохнёт, а потом, когда станет тосковать по оставшимся здесь родичам, навестит их. Не незримым духом, а приняв прежний облик, иначе не сказал бы "увидят". А разве Заморские Враги не могут отпустить его дух не через века, а раньше, хоть на время? Хоть на один лишь разговор?

Чёрный решился добиваться этого от Заморских Врагов, тоже принеся им жертву. Может быть, он слишком напряжённо думал о жертве Менестреля, может быть, слишком долго ни на что не надеялся и не вырывался из обычного круга жалкой орочьей жизни - но он был готов на самые дикие поступки, чтобы хоть что-то изменить. Казалось, если не попытается, вся эта жизнь обратится в нескончаемую пытку, и это пересиливало ужас перед теми пытками и казнями, что ждут Чёрного, если всё откроется.

А, скорей всего, не откроется, если намеренно действовать как можно безумней. Любители доносить следят за тем, не ругает ли кто командиров, но не за тем, не сдружился ли кто с пленником - такого просто не бывает.

День выдался ясным и на редкость ветреным. Над Анфауглитом ярко сияло Солнце - дым и мглу Твердыни несло к северу. Все орки, кто мог, укрылись под её пеленой или жались к краям равнины, в тень гор. Позволив спрятаться младшим гонцам, Чёрный в самом разгаре дня вышел под злые солнечные лучи и направился прямо к Кургану Мертвецов. Невдалеке с проклятьями проходил отряд. Последний всё отставал, ища, куда бы улепетнуть - его-то и выбрал Чёрный. Внезапность нападения позволила ему скрутить отставшего и заткнуть ему рот. Вскрикнуть выбранная жертва успела, но передние лишь заорали: "Призраки!" - и валко побежали, как могли, не оглядываясь.

Щуря глаза от несомой ветром пыли, Чёрный подтащил жертву почти к подножию Кургана, с восточной стороны, но так, чтобы связанный не касался травы. Там лежали лишь эльфы и те, кто бился за эльфов, а не против них. Перед самым Курганом Чёрный снял шлем и пал ниц, головой на запад - туда, где и обитали Заморские Враги. Конечно, при обращении нельзя было называть их "врагами". Эльфы звали Чёрным Врагом Повелителя Твердыни. Значит, главные враги Самого были их повелителями.

Протяжно, как принято у Смуглолицых, орк воззвал к Великим Заморским Повелителям с мольбой - вызвать сюда дух Государя Нарготронда и дозволить поговорить, а взамен пообещал жертву из числа их врагов. Заколов связанного, Чёрный сжёг тело, очистил в огне клинок, а кости сложил одна к другой и закопал поодаль: так тоже водилось у людей. Он ждал и ждал. Ветер стих, Солнце жгло всё нестерпимей, а дух не появлялся. Вновь простёршись перед Курганом, он повторил мольбу, и прибавил:

- Забудьте сейчас, что я орк, что я сражался против ваших воинов и убивал их. Пусть дух Государя Нарготронда явится здесь - я прошу не для того, чтобы вредить или издеваться! Услышьте меня сейчас! Простите меня!

Последние слова он тоже знал от людей, и знал, что такими словами они порой чего-то добиваются от соплеменников, даже разозлённых. Всё было напрасно.

Чёрный поднялся и, шатаясь, побрёл назад. Перед глазами плыли круги, затылок, плечи и спина почти невыносимо горели, ноги едва слушались, пыль на лице спеклась в сплошную корку.

Обернувшись на зелёное пятнышко Кургана, Чёрный на миг увидел за ним не пыльную равнину и горы, а гладь Моря. Оно отличалось от однажды увиденного в свете песни и вместе было тем же: тихим и мирным, бескрайним и неодолимо могучим. Пусть Сам хоть всю землю разрушит и захватит, Моря ему не победить. Ещё оно было прохладным - он ощутил это на расстоянии, и идти стало легче.

Он всё-таки получил ответ, хотя дух и не явился. Наверное, потому, что духов всегда вызывают по имени, а имени он как раз не знал. И жертву принёс неправильно. Он всё делал, как Смуглолицые, когда приносили жертвы Самому, а у эльфийского жертвоприношения наверняка другой ритуал.

Он был орком, и звал Повелителей Заморья Врагами до самого жертвоприношения, и всё сказал и сделал не так - и всё-таки получил ответ.

0

10

7. Дориат

Совершённое Чёрным на просматриваемом во все стороны Анфауглите заметили многие - но, на его счастье, не понял никто. Пошли новые слухи об ужасах, творящихся у Кургана Мертвецов, о мести убитых, которые оставляют от злополучных орков один шлем.

Чёрный поддерживал эти слухи, но его охватил ужас перед худшим, чем возможный донос. Он слишком далеко зашёл. Сам не мог не узнать, что один из его рабов на его же земле отрёкся от него, обратившись к его главным врагам. Орк потерял сон, почти перестал есть, срывался на всех, на ком мог позволить себе сорваться, а временами был готов сам во всём признаться какому-нибудь злобному командиру, который зарубит сразу. У него хватало здравого смысла бороться с подобными желаниями, но силы воли, при бессоннице и недоедании, хватило бы ненадолго. Единственное, что помогало - воспоминание о песне, о свете, обо всём прекрасном, что довелось повидать, и особенно о Море. Чёрный представлял себе, будто в нём тонут все страхи, все беды, вся мощь Твердыни, что грозила его раздавить, и ужас отступал. Чтобы вскоре вернуться.

Дни сменялись днями, а Чёрного никто не хватал и не обвинял. Невообразимый ужас понемногу вылинял, став одним из многих привычных страхов, а там и уступив им. Припомнился рассказ, как Сам, околдованный, свалился с трона и корону свою потерял. Его власти и проницательности не хватило, чтобы защититься от чар и ограбления в собственном тронном зале! Конечно, если б он, Чёрный, предстал перед Повелителем Твердыни лично, как перед Глаурунгом, его бы размазали по стенам тонким слоем. Или такое сотворили, чтобы до смерти ещё сто раз пожалел, что на свет появился. Но Сам давно не выходил на поверхность. А кто потащит в тронный зал орка, никогда не залетавшего высоко, одного из орды?

Когда случившееся у Кургана Мертвецов и обсуждать перестали, Чёрный осознал, что жизнь продолжается и тогда же с удивлением заметил, что стал гораздо лучше переносить солнечный свет. Ночью он был бодрей, меньше уставал и меньше хотел пить, но дневные переходы перестали быть мучительными. С мыслью когда-нибудь снова стать нормальным орком, не желать странного и не рисковать понапрасну, он простился окончательно. На несколько лет ему это удалось, и эти годы можно было считать вычеркнутыми из жизни.

Как-то Чёрному пришлось проходить через Нан Дунгортеб, Долину Ужасной Смерти. Гонцов не впервые посылали этой дорогой, и всякий раз они недосчитывались половины, несмотря на опытность вожака. Водой Чёрный запасся заранее, то же велел сделать и остальным. Выступили днём, чтобы идти не вовсе вслепую. Одного из младших гонцов он выслал вперёд, чтобы предупреждал о паутине, следом шёл второй. Это могло бы сберечь отряд, если бы ненасытные твари довольствовались ожиданием в ущельях и не выбегали оттуда, хватая зазевавшихся орков. Что хуже, гонцы из новичков после нападения на другого впадали в панику и бегали туда-сюда во мраке, пока не оказывались в паучьих лапах. В этот раз, казалось, сложилось удачней: глаза чудовищного паука заметил сам Чёрный и крикнул:

- За мной! Живей!

Отряд дружно побежал за вожаком - теперь он водил перед собой мечом, проверяя, нет ли паутины. Но впереди послышались бульканье и клёкот - второй паук преградил путь. Оставалось метнуться к югу.

Орки, которых посылали через Долину Ужасной Смерти, старались держаться самой середины. Туда протягивались лишь немногие нити с севера, где были логовища пауков и где они сами чаще дожидались добычи. Воздух был пропитан густым смрадом, но не ядовит, и во мгле можно было хоть что-то разглядеть. Отклонившийся к северу терял и своих, и направление и, думая, что спасается, нёсся прямиком к ущельям. Дальше к югу, напротив, становилось светлей и легче дышать, а южной эльфийской тропы паутина не касалась вовсе. Но с юга тропу ограждали смертоносные чары Завесы.

Многие в Твердыне говорили, что Завеса ослабела или пала. Самые смелые и алчные из поверивших этим словам решались проверить, и более их никто не видел. Некоторые, правда, утверждали, что они просто не хотят возвращаться, захватив богатую добычу. Чёрный не придавал особого значения всем этим толкам: действуют ли ещё чары, важно для командования в случае войны с Дориатом, а не для его отряда. Эльфийские луки всё равно бьют куда дальше тропы, и с этой стороны густая мгла Долины Ужасной Смерти оказывалась спасительной.

Сейчас не было иного выхода, как бежать к югу. Чудовищная тварь двигалась следом едва не до самой эльфийской тропы. Туда же за вожаком вбежали едва соображающие от страха младшие гонцы. Чудовище замерло неподалёку, поджидая, когда орки вновь повернут на север. Смерть от стрелы всё-таки легче, подумал Чёрный и, как мог скоро, бросился вперёд по тропе. Устав, он замедлил бег и, наконец, остановился в недоумении. Пограничники не стреляли.

Он повернулся направо. Похоже, Завеса и впрямь истончилась, если не исчезла. Ему случалось видеть её с другой стороны, из-за реки: белый туман, столь же непроглядный, как мрак вблизи ущелий, и столь же страшный, хоть и по-другому. Сейчас его глазам открывалась стена леса. Эльфийского леса. Вовсе несхожий с Морем, он отчего-то вызвал в памяти это видение, мимолётное, но чудесное. От взгляда на него дыхание выравнивалось, и пережитый страх уходил. И снова, не то в ушах, не то в уме, чуть слышалась та мелодия, и рождалась неясная надежда. Чёрный шагнул вперёд, меж стволов, едва слыша крики за спиной:

- Чёрный, ты чего?! Назад!

- Это ты назад, полудурок! Не видишь - околдован, всё...

В лесу было светлей, чем снаружи. Ни пятнышка мглы, ни следа дурного запаха туда не проникало. Верхушки стройных буков терялись в небе. Такими должны быть эльфийские дворцы, подумал он, и сам этот лес - величайший из них. Ряды живых колонн. Между ними открывается круглый светлый зал, выложенный мозаикой из зелёных, жёлтых и охристых кусочков с яркими искрами поздних цветов. Ветви сплетаются в высокие арки и стрельчатые окна, сквозь которые мягко струится золотисто-зелёный свет. Свод чуть тронут позолотой.

Нет, не дворец, сон - самый прекрасный из снов. Сделал шаг, и всё переменилось, повернулся, и вновь иная картина. Журчат невидимые в траве ручьи, издали доносится пение одинокой птицы. Иное, чем звеневшее над Нарготрондом в те дни, когда им правил Государь. У Дориата - своя мелодия. Почти неуловимая, но прекрасная. Он затаил дыхание, вслушался - не одними ушами, а всем существом - и наконец услышал.

Льётся она из необозримой светлой дали, рассыпается щебетом, шелестом листвы, шёпотом ветров, в каждом голосе лесного хора приоткрывая таинственное. И кружением падающего листа уносит в прошлое, в долгую чреду беспечных вёсен и щедрых лет. И тихо тает, обращаясь в неясную дымку не то яви, не то сна, не то видения, и растворяется в плеске волн. И исчезает в неведомой дали, чтобы после молчания из неё же вернуться.

С каждым разом она звучала чуть иначе, и так же чуть менялся лес, и вид его, и даже запахи - или это он улавливал всё больше.

В первый раз он просто наслаждался гармонией, светом, радостью и покоем, и желал, чтобы это длилось вечно.

Во второй - прикоснулся к величию и древности, тайне и мудрости леса, и размышлял о деревьях, куда лучше него помнящих подзвёздный мир, об истоке ветров и музыке тишины.

В третий - удивился одиночеству тайны, которой некому высказать себя, хрупкости гармонии, беззащитности покоя. Величавая сила Дориата была обманчива - отчасти остатки былого, отчасти воспоминание, отчасти мираж. Зачарованный лесом, он позабыл об опасности, но теперь вспомнил о ней вновь, и недоумение разрешилось. Пограничники Дориата не стреляли потому, что их здесь не было. Эльфы оставили свой лесной чертог.

В четвёртый - ясно расслышал прощание с покинувшими Дориат навсегда, печальную, полусонную грёзу о былом счастье, предвиденье неотвратимого конца и тихое, без жалоб и сопротивления, его принятие. В самом этом принятии была гармония - Дориат готовился уйти в небытие так же красиво, как жил.

Сначала его поразила сама мысль, что такое возможно - в чём-в чём, а в смерти ничего красивого нет, одно безобразие. А осень и зима, спросил он себя, разве для листьев и травы это не подобие смерти? А если бы он сумел, как желал однажды, раствориться в свете и красоте?

Но он не хотел, чтобы лес увял, исчез, растворился - как бы то ни было! Он, наконец, нашёл то, что искал так долго! Он хотел, чтобы Дориат остался таким навсегда, он хотел сам навеки остаться здесь и вечно слушать песнь леса - а песнь оказалась прощальной. Но кто знает, может быть, и прощание будет очень долгим?

Он опустился на траву, осторожно коснулся гладкого ствола, вслушался внимательней и вздрогнул от новых - слишком знакомых и понятных - ноток. Смятение. Тревога. Страх. Боль. Ярость. Звон стали. Запах крови. Холод смерти.

Они были едва слышны, словно бы прокрались в песню невзначай - Дориат жил миром, а не войной. Он не был готов даже защищать свою красоту, ожидая, что её защитит кто-то другой. Песня его была о мире - утраченном мире. Война уже приходила сюда. Лес отодвигал от себя эту правду, заслонял счастливыми воспоминаниями, заплетал травами и мхами.

Чёрный силился, подражая ему, вновь наслаждаться радостью и светом или хоть памятью о них, но уже не мог. Он-то, как все орки, жил войной, и его память охотно представила картины того, что на войне бывает, а воображение перенесло их в Дориат. Начавшаяся было новая жизнь утекала сквозь пальцы. Кто-то отнял её. Кто-то, пришедший в Дориат прежде него. В бессильной ярости орк закричал и выхватил меч.

Утомившись и остыв, он последний раз воткнул клинок в землю, поднял голову, озираясь, и задрожал всем телом. Вокруг валялись искромсанные ветки и листья, оборванный папоротник, на обнажившейся, развороченной земле - неровные куски мха и обрезки травы, из ямы торчали обрывки корней. Музыки Чёрный больше не слышал - у хаоса и разрушения никаких прекрасных мелодий нет.

Он взвыл, сцепил руки так, что когти глубоко впились в кожу, уткнулся головой в измятую траву. Что, если тут никто и не воевал?! Ведь если бы и впрямь война - до него всё уже было бы истреблено, изуродовано, изрублено, сожжено, пожрано. К тому же о захвате Дориата трубили бы не меньше, чем о падении Нарготронда. Это ему, не знающему мира, в благоухании цветов почудился запах крови, и в стуке ветки о ветку - звон мечей. Он сам нарушил гармонию и покой Дориата. Эльфийской стражи нет, орки считают его сгинувшим под чарами Завесы, и никто не помешал бы ему поселиться в лесу и одиноко жить среди всей этой красоты. Никто, кроме собственного безумия!

Такой ход мыслей удивил его настолько, что отчаяние отступило. Что же было безумием? Никакой другой орк, он был уверен, не мечтал бы поселиться в эльфийском лесу, не смог бы уловить его мелодию, а если бы и сумел - только след войны ему бы и пришёлся по нраву. Напротив, сорвать злость на чём попало, когда нет возможности отомстить врагу, было самым обычным делом. Так любой поступил бы на его месте. Тем более, что та злость не привела его ни к особой кровожадности, ни к ненужному риску. Правда, не было и настоящих причин для ярости, всё только почудилось... Или нет? Быть может, Дориат и впрямь запомнил нападение, только эльфы отбили его и ушли, не дожидаясь нового.

Всё равно было безумием своими руками разрушать то, чего так искал и жаждал! Другие, ничего такого не искавшие, были бы только рады возможно скорей изуродовать и изничтожить всё эльфийское. Кто же был безумней - он или все остальные?!

А вдруг кто ещё из орков поймёт, что Дориат больше не защищает ни Завеса, ни стража? Поймёт - и разнесёт весть. Где один орк, там и тысяча.

Чёрный расцепил руки, поднялся с земли, облокотился на ствол бука, кожей ощутив чуть уловимую дрожь под корой. Да, поселиться в Дориате он не сможет. Это лучшее место для жизни, какое он только мог вообразить, но жить здесь могли одни эльфы. Зато он может прийти в лес снова - лучше не со стороны Нан Дунгортеб - если будет куда приходить. Ему ещё не удавалось так приблизиться к желанному, так надолго обрести счастье, так глубоко отдаться созерцанию - он почти ощутил себя частью леса. Быть может, можно всё повторить. Пусть его опять не хватит надолго; теперь у него есть опыт, он поймёт, когда пора уходить. Если лес уцелеет и останется самим собой. Командованию он ни к чему, здесь некого побеждать и порабощать, но другие орки... орки непременно сделают с Дориатом то же, что с Нарготрондом, как только поймут, что опасности нет.

Последних пропавших "за Завесой", должно быть, убили пограничники. Следующих останавливать некому.

Не может же он сам заменить стражей Дориата, тем более вернуть их! Да возвращать - и не хотел бы: его же первого и пристрелят. Но, сообразил Чёрный, можно добиться того, чтобы желающих проверить надёжность Завесы больше не появлялось. Слухи среди орков распространяются скоро, особенно слухи о всяческих ужасах и опасностях. Вот он и распространит.

Возвращался он не точно туда, откуда и вошёл в лес, а восточней, чтобы миновать Долину Ужасной Смерти. Брёл медленно - во-первых, и впрямь устал, во-вторых, хотелось подольше не покидать лес. То необычайное ушло, но идти в одиночестве среди едва начавших желтеть буков, по временам ложась отдохнуть в мягкие травы, было куда лучше всего, что могло его ждать у своих. На кромку леса орк повернул у реки. Обычно через неё перебирались вблизи истока, как ни опасно это было. Сейчас Чёрный предпочёл эльфийский брод. Напоследок, не удержавшись, обернулся, отломил плавно изогнутую, пахнувшую осенью веточку жимолости и засунул за пазуху.

Слушателей он нашёл в Химладе, бывших землях феанорингов; собственно, туда он и вёл отряд, и, передавая бумаги, нос к носу столкнулся со своими гонцами. Тем уже досталось за невыполнение срочного приказа. Командир из местных раздумывал, хватит им или ещё прибавить, лениво перебирая вслух варианты наказаний, а они пытались всё валить на старшего гонца. Если б Чёрный слетел с неба, гонцы и то не смотрелись бы более ошарашенными. Он старался не подать виду, как это его забавляет.

- Вырвался, - выдохнул он. - Правду говорят, ослабела Завеса.

- Ослабела, но есть? Или уже нет? - глаза командира жадно заблестели.

- Куда ж она денется! Я слишком близко подошёл - от восьминогих тварей бегали - меня туда и затянуло. Орут "Назад!", а я и остановиться не могу. Не веришь, их вот спроси.

Младшие гонцы дружно закивали в знак согласия. Возвращение Чёрного с нужными бумагами изрядно их ободрило.

- А что было-то? Пока не вырвался? - полюбопытствовал командир, любитель и поговорить, и послушать о пытках, казнях, отравах и чарах. - Гляжу, тебя не так уж потрепало. Руки-ноги целенькие, башка тоже, не онемел, с выпученными глазами не бегаешь...

- Там не то, - Чёрный знал заранее, что сам его вид лишь докажет, что ничего опасного в Дориате больше нет. Подумаешь, весь в земле и траве, да на руках отметины от когтей! По пути он несколько раз сочинял жуткие байки про действие колдовства, а потом понял: страшней и убедительней будет вовсе ничего не сочинять, просто всё бывшее с ним приписать чарам Завесы.

- Завеса не калечит и не мучит, она с ума сводит. Сначала я разные картины видел, в голове. Море - огромное, без конца, и мощь в нём такая, сказать невозможно. Потом как будто эльфийский дворец - тоже огромный, и солнце сквозь окна светит.

Жуть, - сознался один из гонцов. - А чего, эта, сразу не сбежал?

- Услышал музыку.

-  Да, колдовские песни такой жути нагоняют, ноги к земле прирастут, - понимающе кивнул командир.

- Мне страшно не было, - задумчиво произнёс Чёрный. - Я хотел остаться там. Навсегда. Смотреть на деревья, на траву, на цветы, слушать птиц и музыку - без конца. Лес - живой, и так просто не отпустит.

Он искоса глянул на слушателей. Похоже, последнее из счастливейших его воспоминаний для них и впрямь страшней, чем была бы попытка представить Завесу точным отражением ущелий Нан Дунгортеб. Он ещё тревожился, поверят ли, сложится ли, как задумал, но вместе ощущал странную лёгкость, делясь с другими тем, что лежало на сердце - почти без вымысла.

- И не разберёшь - явь это или сон, сейчас или когда-то давно было, или только будет. И не нужно ничего больше - никаких наград, никакой добычи, никакой выпивки, никакой власти, никаких побед, никакой мести. Только музыка и лес. А про эльфийские стрелы, про приказ, про то, что наказать могут за невыполнение, я просто забыл. О своём отряде, о том, что только что от паука сбежал - и то не вспоминал.

Командир содрогнулся.

- Вот, значит, как. Гады какие. Если б, эта, заманивали фальшивым золотом или плутать заставляли, куда ни шло, а так... Всё перепутать, всё, эта, наизнанку выворотить - это что надо с башкой сотворить, чтобы орк захотел в эльфийском лесу остаться! Всё отобрать, и память, и страх, и месть, эта, всю жизнь отобрать... Только и остаётся - лечь и лежать, пока помрёшь.

- Я и лёг. Мордой в землю, - подтвердил Чёрный, конечно, не объясняя настоящей причины. - Если бы о войне случайно не вспомнил - с вами бы уже не разговаривал.

- Небось, когда Завеса крепче была, никто, эта, ничего и вспомнить не мог.

- Ну не знаю, так ли она ослабела, - засомневался один из гонцов, по прозванию Проныра. - Старшего нашего, эта, ничего не берёт. Раз на нас в полдень эльфийские прихвостни напали - меня подхватил и такого дёру дал, словно ночью!

- Ослабела, - не согласился Чёрный: так было правдоподобней. - Раньше видна была, как густой туман, а теперь совсем прозрачная.

- А может, эта, эльфы раньше отпугивали наших, а теперь заманивают?

В Твердыне уже самому Чёрному рассказывали, что вдоль границы Дориата сплошь валяются кости орков, которые вздумали туда сунуться и померли в полном беспамятстве. Рассказчик, конечно, и близко к лесу не подходил, но ему совершенно точно сказал тот, кто говорил с командиром приятеля орка, который как-то оказался всего в тысяче шагов от Завесы.

Чёрный молча кивнул. Он надеялся при случае вновь войти в пределы Дориата. Если повезёт, не однажды.

А ещё надеялся: когда придёт срок, жизнь леса завершится красиво, как отзвучавшая песня. 

0

11

8. Гондолин

Случай представился весной. Задание выпало вовсе несрочное. Гонцы должны были доставить не приказ Твердыни своим рабам, не доклад низших командованию, а всего лишь донос одного орочьего командира невысокого пошиба на другого. Донос был шит белыми нитками: сквозь строчки сквозило желание дурного и неудачливого командира устранить лучшего. Чёрный заранее знал, что в Твердыне не станут разбираться с такой ерундой.

Когда отряд обходил Дориат с запада, конечно, на заметном расстоянии, Чёрный дождался привала и отправился на охоту. Добыть дичь он намеревался на обратном пути, а пока потихоньку двинулся к лесу. Он ясно видел не только прозрачную дымку юной листвы, но и дальше, среди яркой зелени - нежные белоснежные звёздочки, опять пожалев, что не знает названий. И уши, и глаза, и нос готовились вновь внимать лесу. Как оказалось, прежде времени.

Увлёкшись, он потерял обычную осторожность и был крепко схвачен всеми своими гонцами. Если б его схватил хоть тот олух командир, что дал задание, он бы скорей испугался, чем разозлился. Но младшие!

- Говорил же я, Чёрного опять к Завесе потянет, - Проныра ловко выхватил меч у старшего гонца, который извивался, вырывался, царапался и ругал свой отряд на чём свет стоит. - Усёк, ещё когда он про чары эти трепался. Другой бы на его месте трясся весь... Околдован, ясен пень.

- Не дёргайся, порежу! - прикрикнул другой. - Сгинешь за Завесой, а мы отдувайся?!

- Давай подальше оттащим, чтобы колдовство ослабело.

- А это ещё чего? - Проныра, в числе прочих схватив старшего гонца за шкирку, вытащил обломок веточки, который Чёрному удалось сохранить. Тот взял себя в руки, глубоко вдохнул и почти спокойно ответил:

- Это дориатская ветка, из-за Завесы. На ней и чары были, точно говорю.

Разом отпущенный всеми, орк повалился наземь. Затаив злобу, он постарался убедить всех, что теперь-то свободен от колдовства. Меч ему вернули. Потом он вместе со всеми клял эльфов, сам поджёг веточку, память о Дориате, которого теперь было не видать как своих ушей, и затоптал пепел. Он опять лишился надежды на лучшее - из-за кого, из-за Проныры! Где был бы сейчас тот Проныра, если бы он его, одурелого от яркого солнца, не потащил прочь от вражеской засады! Из-за гонцов этих треклятых - если б не он и не его опыт, всех бы пауки пожрали, ни один бы не выжил!

В дороге Чёрный держался и говорил спокойно, как обычно, но жажда отплатить за своё унижение снедала его подобно жажде в жаркий день. До тех пор, пока он не похвалился перед голодным Пронырой, что умеет ловить рыбу с высокого берега, не вызвался показать и, улучив момент, не столкнул в Тэйглин.

Тогда только он остыл и понял, что сам перестарался, изображая жертву колдовской Завесы. Его слова и тон были странными, вот Проныра и стал за ним послеживать. Младшим здорово досталось за невыполненный приказ, и они, конечно, боялись повторения. А если б слова Чёрного были обыкновенными, чего доброго, сочли бы байкой и решили сами проверить. Как ни крути, мечта вновь побывать в Дориате оказывалась невыполнимой: или лесу конец, или лес останется, но его, Чёрного, и близко к нему не подпустят. Лучше уж так.

И всё же гонцов стоило проучить, сказал он себе. Совсем страх потеряли. Он уже привык, что его слушаются и самое меньшее побаиваются. Но из тех, кто помнил доклад о Химринге для Гортхаура, тем более - Ульфанга или зарубленную эльфийку, никого уж не было в живых.

Одной смерти, счёл он, довольно, чтобы с ним вновь стали считаться. Хватило её и для того, чтобы утолить жажду мести. Но следом на Чёрного вновь навалились нарастающие тяжесть, тоска и отвращение к орочьей жизни. Доставив донос, который тут же отправился на растопку, он стоял перед командиром, опустив голову и стиснув зубы. Борясь с нестерпимым желанием бежать прямо сейчас, как можно дальше от Твердыни, он ухитрился прослушать новое задание. Признаться в этом означало дать самому себе плетей, если не хуже, но можно было уточнить подробности.

Кое-как собравшись, Чёрный ухватил концовку фразы, с поклоном переспросил:

- Эльфа из Гондолина, господин? - осёкся и поднял глаза на командира.

До него дошло, что именно он услышал и произнёс.

- Что слышал, - повторил тот, дёргая щекой. - Сопровождать, охранять, делать что повелит, служить как одному из Высших - клятому эльфу!!! Выше меня, и не одного меня поставили!! Толкуют, обещался Гондолин, эта, к нашим ногам положить, да я б его так и так... - командир затрясся, вновь дёрнул щекой и сипло закончил. - Приказ Самого. Ничего не попишешь.

- Всё исполню, господин. Приказ есть приказ, - за пустыми словами Чёрный скрыл ликование. Ещё бежать хотел... да он о таком и мечтать не мог!

Случалось, эльфов-рабов выпускали из Твердыни как лазутчиков. Но никому бы и в голову не пришло охранять их по пути к назначенному месту. Попадутся троллю или волколачьей стае, туда им и дорога. В Твердыне и других рабов хватает.

Значит, этот эльф - не просто запуганный до смерти раб. Это свой. Как Ульфанг. Эльф - полководец Ангбанда.

За что именно ему такая честь, Чёрный понял по возмущённой реплике командира. Гондолин сколько уж лет разыскивали по всему Белерианду. Сам он несколько лет назад тоже участвовал в поисках - скорее по приказу, чем по собственному желанию. Орк страстно хотел увидеть тайный эльфийский город, но понимал, что нашедший путь в Гондолин увидит лишь эльфийские клинки и стрелы. Риск будет невелик для того, кто придёт по пути, найденному другими - с войском в числе последних или вовсе после захвата города орками. Только смотреть к тому времени будет почти не на что.

Но если этот эльф убедит Гондолин покориться власти Ангбанда - а он в самом деле может, за пустые обещания никто б его не возвысил! - город разорять не позволят. Ведь Гондолин станет их городом, оставшись эльфийским. Смуглолицые стали своими людьми, людьми Твердыни, хоть и не живут в ней; а теперь появятся свои эльфы.

Чёрный надеялся, что это прекратит его мучения. Кажется, он разобрался, в чём главная их причина. Он должен был ненавидеть - а временами и впрямь ненавидел - эльфов как непримиримых врагов Ангбанда, как тех, кого должен убивать он и кто при первой возможности убьёт его. И восхищался эльфами как творцами прекрасных песен, вещей, крепостей и лесов. Другие орки, даже умные, воображали, что этот народ как таковой заслуживает одних плетей и оков. Чёрный же несомненно знал, что эльфы - высшие существа, владеющие тем, чем только и имеет смысл владеть: счастьем, способностью творить, свободой, светом... Временами его буквально раздирало напополам.

Он мог бы позабыть о свете, красоте, музыке и просто жить как все орки - на войне, во всяком случае, так и происходило. Если бы сказать не помощнику командира заставы, а Гортхауру - меня, мол, эльфы околдовали - мог бы позабыть и насовсем. Но не хотел. Пожалуй, с самого начала не хотел, только не сразу понял. Это была вообще не жизнь.

Он хотел бы позабыть о Твердыне, о службе, о войне, о приказах и карах и просто жить в эльфийском лесу. Но не мог. Куда там насовсем поселиться - и половины дня не выдержал.

Всё оттого, что светлые и мудрые эльфы тоже не всё понимали. Не понимали, что после Великой Победы - а для них великого поражения - им надеяться не на что: или покориться самим, или дождаться, пока разгромят и перебьют. Все они были мятежниками. Должно быть, не видели разницы между обычными орками и тёмными духами - хоть тем же Гортхауром, мудрым, могущественным, любящим порядок и умеющим красиво, хотя и довольно однообразно, петь. Сам, конечно, и своих-то ужасал своей невероятной мощью и властью и жестоко карал ослушников, тем более мятежников. Но он же не кто-то вроде сверхмогучего орка, которому лишь бы бить и крушить, как наверняка думают эльфы. Просто его замыслы так велики, что их никто не понимает, даже Повелители Заморья и служащие им эльфы. Поэтому без войн их не воплотить. Удивительно, как он сам не понял всего этого раньше - пожалуй, просто не задумывался над такими вопросами. Если б эльфы осознали свою ошибку, отказались от войны, Твердыне не пришлось бы ничего разрушать и дозволять оркам творить, что хотят, не пришлось бы убивать эльфов как врагов. И Менестрелю не пришлось бы рисковать собой и погибнуть.

Наконец, нашёлся эльф, который - осознал, и объяснит другим, и изменит весь Белерианд! Победа и мир, чуть не произнёс вслух Чёрный. Только не так, как желал мятежный Маэдрос, бывший Властитель Химринга. Наша победа. И мир - по нашим, ангбандским, правилам. Конечно, не орочьим, у тех, если сверху не ограничить, одно правило - левая пятка захотела, а установленным Высшими. Когда замысел Твердыни воплотится в полной мере.

Прежде такого воплощения Чёрный надеялся своими глазами увидеть Гондолин - конечно же, прекрасный, как все эльфийские обители. Сейчас же радовался предстоящей службе, в которой так замечательно совпали "хочу", "могу" и "приказано".

Эльф-полководец оказался нолдо, высоким и горделивым. Чёрные волосы и блестящие чёрные доспехи подчёркивали белизну кожи. На застывшем лице - отпечаток властности и мрачности. В пронзительных тёмно-серых глазах таился словно пеплом присыпанный огонь. Настоящий эльф Тьмы, восхитился Чёрный. Прекрасно смотрелся бы рядом с Гортхауром.

- Могу ли я узнать ваше имя, господин? - почтительно обратился к нему Чёрный, стараясь возможно правильней выговаривать белериандские слова.

- Маэглин, - с тем же каменным лицом процедил нолдо. - Властелин Гондолина. Ты командуешь моей охраной, орк? Ответь: отчего отряд так мал?

Неужто на сторону Твердыни перешёл нынешний Король тайного города?! Нет, ответил себе Чёрный, должно быть, власть Маэглину даровал Сам в награду за службу. Произносит без привычки, да и не стал бы Государь Гондолина щеголять титулом перед орками, которых презирает. Настоящий Король и неузнанный, и в орочьих лохмотьях всё Королём останется.

- Не из непочтения к вам, о достойный повелевать тысячами. Чтобы никакой, самый многочисленный, отряд не атаковал вас, по незнанию приняв за врага, довольно, чтобы вас сопровождали немногие орки. Лишь голодный волколак или кровосос посмеет напасть на слуг Ангбанда без веских причин. Но для воина, как вы, искусного в боях, доблестного и могучего, это не угроза. Мы также без труда отобьём такое нападение, если вы не пожелаете марать о подобных низких тварей свой клинок чернее безлунной ночи. А в большом охранном отряде было бы не избежать многих ссор и драк, неповиновений и иных безобразий. В вашу охрану подобрали самых тихих и покорных орков, - объяснил Чёрный и полувопросительно закончил, - о Государь Маэглин?

Взгляд эльфа быстро метнулся к Чёрному и назад.

- Государь не по имени, но по подлинной власти. Вели своим оркам держаться не ближе, чем в двадцати шагах от меня - пока я не отдам иного приказа. Тебе дозволяю приближаться на семь шагов.

- Слушаюсь, о Властелин Гондолина, - низко склонился орк, мысленно согласившись с ним. Мало ли что может случиться. Под начало Чёрного на сей раз поставили не знакомых младших гонцов, но нарочно выбранных для этого задания орков. Большей частью из тех, кто бездумно исполнял любой приказ. Велели бы: сегодня закуй пленника в цепи, а завтра вылижи его сапоги - никаких вопросов. Такие, однако, чаще других впадали в беспричинную ярость.

Путь через Анфауглит и вдоль опушки Таур-ну-Фуин совершили благополучно. Окружные Горы были уже недалеко, когда Маэглин отослал орков.

- За землями далее следят орлы. Вас они заметить не должны.

Временной охране не нужно было повторять дважды. Один Чёрный замедлил. Он обернулся к Маэглину, смотревшему в сторону гор, чтобы запомнить лицо эльфа - неведомо, когда ещё увидятся.

Маска его дрогнула. В серых глазах всколыхнулась такая горькая и отчаянная тоска, что Чёрному показалось: сейчас страшно закричит, бросится наутёк, рухнет наземь, в кровь разобьёт лицо и руки.

Но Маэглин только встряхнул рукой, словно отбрасывая от себя нечто невидимое, и как ни в чём ни бывало зашагал вдаль, всё такой же прямой и гордый.

Минул год, и войска Твердыни двинулись на Гондолин. Спящего Чёрного разбудили и наполнили сила, бодрость и жгучее, злое желание покорить гору так, как разбивают врага. Войско без устали карабкалось вверх с помощью верёвок и лестниц, временных мостов и собственных когтей. Достигнув цели, орк очнулся и отметил, что нынешняя волна отличалась от прошлых - не на врага гнали, а в горы. Значит, Маэглин всё подготовил, и они впервые войдут не во вражеский город, а в свой! Непохоже, остудил Чёрный собственный пыл, зачем бы тогда огромное войско и балроги? Должно быть, убеждений Маэглина многие не поняли, и Гондолин не покорился, а раскололся. Войску Твердыни - и оркам, и присоединившимся эльфам - сначала нужно разделаться с мятежниками.

Пришедшие раньше медленно спускались вслед за балрогами, не обращая внимания на зачарованно замершего орка. С северного хребта Окружных Гор прекрасно различались изумрудная долина, холм и белоснежный город. Вся долина дышала таким необычайным миром, таким безмятежным весельем, что Чёрный не только выбросил из головы мятежников и расправу, но перестал замечать идущих мимо него воинов. Не зря он мечтал увидеть Гондолин! Подробностей было не рассмотреть, но он был уверен: тайный город жил полной жизнью. Печать оставленности, одиночества, печали не лежала на нём, как на Химринге и Дориате. На Чёрного издалека повеяло чистым, нездешним благоуханием. Гондолин - настоящее чудо, подумал Чёрный. И самое чудесное - что у него есть не одно прошлое, но и будущее. Интересно, что изменится в нём под властью Твердыни?

В следующий миг орка вновь накрыло тёмной волной, и он двинулся вниз с одним желанием - убивать, крушить, жечь. Потом всплыло и второе желание - выжить. Вновь он бился в числе последних. Он и так многих пропустил вперёд, пока любовался Гондолином, и потому только раз был ранен.

Придя в себя, Чёрный срезал наконечник застрявшей в руке стрелы и осторожно вынул её, стараясь дышать неглубоко: кругом бушевали пожары, и раскалённый воздух причинял боль. Живых эльфов видно не было, зато повсюду лежали изрубленные и обожжённые тела. Балрог собрал часть орков под своё начало, преследовать беглецов, а остальным велел разрушать и жечь то, что ещё уцелело, чтобы не осталось ничего, напоминающего о Заморских Врагах и ничего эльфийского. Чтобы от нолдор и памяти не осталось, и нельзя было понять, что они жили здесь прежде.

Огненные духи были весьма молчаливы. Чёрный, во всяком случае, ни разу не слышал от них ни слова на орочьем, эльфийском, восточном или ином наречии. Тем не менее, приказы балроги отдавали успешно. Одного жуткого взгляда хватало, чтобы все видящие духа в точности поняли, что от них требуется, и бросились исполнять. Он - тоже бросился: слишком велик был ужас перед балрогом.
     
Когда и ужас утих, Чёрный побрёл прочь не оглядываясь сквозь Гондолин. Мимо пара, клубящегося над жидкой грязью. Мимо чёрных проплешин там, где росли трава и деревья. Мимо закопчённых груд камней. Из-под одной виднелись знакомые чёрные доспехи, и по ним скользили блики догорающего в соседнем завале пламени. Спустившись с холма, орк сообразил, что незаметно вышел из эльфийского города. Того, что только что было эльфийским городом.

Он сел, привалившись спиной к неприятно нагретому холму. Прикрыл глаза, которые и без того щипало от горького дыма. Грудь словно придавило каменной плитой, не дававшей не то что закричать - выдохнуть.

Чтобы не осталось ничего эльфийского. Чтобы от нолдор и памяти не осталось.

Победа и мир по ангбандским правилам.

0

12

9. От Моря до Синих гор.

Облегчение вернувшемуся с руин Чёрному принёс всплывший в уме вопрос: отчего он не видел даже малого отряда эльфов, сражавшегося на стороне Твердыни? Значит, Маэглин ничего не достиг: или передумал, изменил Самому, или те, кого он пытался переубедить, отвергли его. Быть может, сами эльфы и убили Маэглина - для них-то изменой должно быть как раз намерение подчинить Гондолин Твердыне. Всё, что сотворили с Гондолином - расплата, а не первоначальный замысел Высших.

Плита уменьшилась до вполне терпимого булыжника, но не исчезла. Память оказалась убедительней рассудка. Чёрный подумал, что ему стоило бы поучиться у дориатского леса: о прошлом помнить всё больше доброе и прекрасное, в настоящем жить настолько счастливо, насколько это возможно, а будущее просто принимать, что бы ни виделось впереди. Но у него так не выходило. Испытанный способ - ненадолго сбежать ото всех, смотреть и слушать мир вокруг - и тот помогал хуже прежнего. Вместо спокойного размышления о ручьях и облаках или туманных надежд в голову настойчиво лезли мысли о том, что скоро не то что эльфийских красот не останется, вообще не на что будет смотреть и нечего слушать. Нигде, от Моря до Синих Гор, а, может, и за горами тоже.

От Моря до Синих Гор - так и звучало в новом приказе Твердыни. После падения Гондолина оркам было велено обшарить весь Белерианд и подчинить власти Твердыни всех, кто ещё противится или скрывается. Отряд, выделенный для обыскивания густого Нан-Эльмота, запалил лес с четырёх сторон и, поглазев на обгорелые стволы, бодро отрапортовал, что мятежников в его пределах нет. Чёрный аккуратно записал рапорт неграмотного командира отряда и просьбу представить его к награде за находчивость и быстрое выполнение приказа. И приписал внизу от себя: "Командир просит награды за то, что лишил рабов Твердыни источника пищи и топлива, а саму Твердыню - новых рабов, которые могли укрываться в глубине леса. Отряд за лень и дурость заслуживает суровой кары, а командир - смерти".

Он надеялся задержать обращение Белерианда в сплошное пепелище. Хоть на неделю, хоть на день.

Находчивых орков казнили, командира - особенно жестоко: его нехитрая придумка в самом деле не отвечала воле Высших. Вскоре Гортхаур от имени Самого издал новый приказ, разъяснявший задачу куда подробней первого. Искать следовало тщательно, обойдя весь назначенный отряду участок и осмотрев не то что чащи - все щели и норы, где можно было укрыться. Уничтожать сами места возможных укрытий не дозволялось, если они могут быть хоть как-то полезны Твердыне. Обнаруженных мятежников следовало брать живьём, убивать лишь при таком сильном отпоре, что отряду грозило поражение. За любую попытку упростить себе жизнь Гортхаур обещался содрать кожу с командира и с каждого третьего в отряде - не лично, конечно, руками палачей. Каждый из карательных отрядов отныне подчиняли одному из больдогов или иных тёмных духов.

Приказ Гортхаура орк принял с облечением - как согласный с его желанием оградить земли Белерианда от полного опустошения. Случай ли с Нан-Эльмотом показался командованию вопиющим или приказ никак с ним связан не был, Чёрный не знал. Опыт подсказывал ему, что там, где грабить было нечего, орки наверняка исполняли повеление спустя рукава, а то и просто сговаривались объявить: мол, всё сделано. Обыск - не бой и не ковка мечей, проверить, хорошо ли он проведён, трудно. Пришлось бы посылать новый карательный отряд, который тоже предпочтёт не прилагать лишних усилий - если, конечно, полностью состоит из орков, а не подчинён тёмным духам, с которыми не сговоришься.

Добрались и до Дориата. В обширный и до сих пор пугавший орков эльфийский лес больдог запустил стаю волколаков под началом немногих орков постарше, которые бывали более дисциплинированными. В их число удалось войти и Чёрному. Волколаки мало годились для захвата пленников, но, по-видимому, ожидалось, что в пределах Дориата мог затаиться хорошо вооружённый отряд. На месте эльфов Чёрный точно постарался бы незаметно туда вернуться: иного места в Белерианде, где они могли бы жить, как подобает эльфам, сохранив свободу и не ведя непрестанный бой, пожалуй, не осталось.

Могло быть и хуже, сказал он себе. Волколаки добычу найдут, но не выжгут и не изуродуют Дориат, как мог бы большой орочий отряд. А что натворят пришедшие, лес со временем залечит и забудет. А главное - сколько лет Чёрный безнадёжно мечтал вновь его увидеть, вновь услышать его мелодию! Пусть не один, в карательном отряде, и едва ли сможет совершенно отдаться этой музыке - а всё же...

Входить пришлось разве что не зажмурившись и не заткнув уши - чтобы не выдать себя. Пройдя вглубь лишь со "своими" волколаками, которые не только не донесут о странном поведении орка, но и не заметят его, Чёрный несколько расслабился, вгляделся и вслушался.

Лес изменился. Птицы перекликались тихо, редко и тревожно, лишь подчёркивая настороженное молчание. Они и не могли встретить волколаков звонкой радостной песней, но другие перемены так не объяснялись. Совсем не было молодой древесной поросли. Бредя по лесу, орк то перелезал через упавшие деревья, успевшие порасти мхом, то проваливался в потерявшую упругую прочность, напоённую водой почву, то обходил глубокие промоины. Прежде незаметно журчавшие среди трав ручьи успели углубить свои русла. Да и весь лес, чем дальше от границ, тем более опускался, образуя словно бы чашу. Древность его ощущалась ещё более, и больше света проникало сквозь поредевшие кроны. Лес остался прекрасен и мирен, хотя сейчас в нём и ощущалась тревога. Чёрный осторожно погладил ствол, не то успокаивая, не то сам ища покоя, и наконец расслышал отголосок печально-убаюкивающей мелодии.

К нему подбежал молодой волколак, почти щенок, поинтересовался, не нашёл ли он эльфов или ещё кого вкусного, и неуверенно зазвучавшая было музыка леса смолкла. Орка вновь охватила ярость, но теперь виновник её был рядом. Когда волколак опустил голову, напав на чей-то след, Чёрный ударил мечом сзади по затылку, и долго ещё рубил, а после кромсал на куски.

Эльфов не нашли, но стая ещё поуменьшилась. Ближе к границам леса, на образовавшемся склоне пара высоких и крепких на вид клёнов внезапно рухнули и придавили нескольких волколаков. Видевшие это орки тут же принялись рубить соседние деревья, частью от злости, частью - чтобы избежать той же участи. Оставили они в лесу и иные следы, но всё-таки - только следы. Вспоминая давно упавшие деревья, Чёрный вовсе не был уверен, что лес так избавлялся от вторгшихся захватчиков - быть может, это была случайность. Другие орки из отряда не сомневались, твердили об эльфийских чарах и требовали уж этот-то лес выжечь дотла. Командование запретило: он мог пригодиться как источник древесины.

В Бретиле вовсю стучали топоры, орки жгли костры, грязнили всё вокруг себя, портили воду - в общем, жили, как подобает оркам. Да и все земли, по которым туда и сюда гоняли отряд Чёрного, всё меньше отличались от Ангбанда и его окрестностей, несмотря на разумный приказ Гортхаура. Эльфы на тех землях оставались, и Чёрный часто видел их. Всё это были рабы: бледные, измученные, ссутуленные, с потухшими глазами и неживыми, заученными движениями, притерпевшиеся к оковам и вздрагивающие от свиста бича.

Чёрный не раз задумывался о том, как долга его жизнь - должно быть, больше столетия он был старейшим из орков. Пережил Тхурингветиль, Глаурунга и двух балрогов, кому бы такое пришло на ум! Но впервые он пожалел о том, что жизнь эта не оказалась короче. Лучше бы та гондолинская стрела прошила не руку, а горло. Чем и зачем он будет жить, когда нечем станет любоваться и восхищаться, нечего познавать, не на что надеяться, не о чем мечтать, негде хоть ненадолго уловить мелодию? Если только в памяти и останется хоть что-то хорошее?

Последним выбили с Амон-Эреб так и не сдавшегося Маэдроса. Упрямого нолдо велено было доставить в Ангбанд живьём, но верных ему воинов оказалось не так мало, как думали, и они вовсе не были подавлены и запуганы. Так что Маэдрос не только избежал второго плена, но положил немало орков, пока отступал до самого Моря. Вместе с остатками своего войска он сумел уплыть на Балар.

Чёрный припомнил давнее бегство балрогов и едва спасшихся от полного истребления орков, Осаду Ангбанда, неприступный, а после - оставленный и захваченный Химринг, и разорённые восточные земли, в которые орки некогда и сунуться боялись. Не жалеет ли и Маэдрос о своей удаче и опыте, о мастерстве воина и полководца, о долгой своей жизни?

Ещё подумал он, что и Балар, отделённый неодолимым Морем, однажды падёт во власть Твердыни. Через Море можно выстроить длинный мост - он не знал, как, но Сам может знать и может создать его; или может выморозить лютой стужей малую часть Моря, чтоб хватило места пройти войску от берега до острова. Это лишь вопрос времени. Беглецы из Белерианда были обречены. Они не в силах противостать мощи Ангбанда.

И он, Чёрный, тоже пойдёт по мосту или льду с войском Твердыни - куда он денется! Даже если тёмной волной не погонят, всё равно пойдёт, чтобы увидеть и запомнить последние эльфийские земли. А если повезёт, быть убитым последними свободными эльфами. В этот раз он попробует пробиться в первые ряды, если сохранит хоть немного соображения...

- Эй, ты что, болван, не усёк ещё?! - проорал ему на ухо какой-то орк. - Весь Белерианд наш! Проклятые эльфы разбиты!! Мы победили!!!

Если б не на ухо, Чёрный и не услышал бы. Вокруг победно орали - куда громче, чем после Великой Победы: в то время у орков ещё оставались враги, которые могли их убить, отобрать добычу или замучить. Теперь же победа была полной. Чёрный, конечно, резко выделялся среди торжествующих сородичей.

Его глаза мрачно блеснули. Он тоже будет кричать вместе со всеми. Всё равно слов никто не разберёт - слишком уж шумно.

- Будь проклята эта война! Будь проклята наша победа! Будь проклята вся мощь Ангбанда! Чтоб вас всех Повелители Заморья громом разбили!

Чёрный хотел было проклясть и Самого, назвав его, как эльфы, Морготом, но посредине фразы перехватило дыхание, и он вспомнил, что в Твердыне это слово под запретом. А он, оказывается, даже запрет не в силах нарушить.

Саму Твердыню, как и войны, командиров, своих сородичей и свою судьбу, он мог ненавидеть и клясть сколько угодно, если о том не прознают другие орки. Никому из Высших до этого, в сущности, не было дела, пока он, один из орды, служит Твердыне, исполняя её приказы. А он служит и будет служить, потому что всякое сопротивление ей безнадёжно и бессмысленно. Эльфы, взятые в плен, и то ковали мечи против своих собратьев. Рождённые свободными и радостными, свыкались с цепями и страхом. Иные, и отпущенные на свободу, шпионили по заданию Ангбанда, вместо того, чтобы просто сбежать к своим и попросить у них помощи - пока было куда сбегать.

А он - всего лишь орк, создание Тьмы, раб Твердыни, рождённый и выросший в цепях, хоть их и не видно снаружи.

У эльфов было грозное, доблестное, искусное в боях воинство и сильные союзники, великолепное оружие и доспехи, стремительная конница, могущественные чары, неприступные крепости и тайные города. И всего этого не хватило, чтобы удержать хоть кусочек земли Белерианда, хоть кусочек вольной, чистой, мирной, нетронутой земли! И там, куда ушли - обречены всё потерять, вплоть до собственной жизни и свободы.

А у него ничего и нет против могущества Ангбанда: только память и несбыточная мечта.

Ничего не попишешь, как говорил тот дёрганый командир.

0

13

В один из дней Чёрный проснулся от предчувствия - столь смутного, что он не мог понять, доброе оно или дурное. Внутренний голос твердил, что ничего доброго в будущем и быть не может, только в прошлом, но слишком необычайное, слишком важное надвигалось. И слишком близким казалось это будущее событие. Словно стоял в шаге от него некто, скрытый капюшоном, но уже готовый сбросить его и открыться.

Два дня Чёрный присматривался к тому, что происходит, собирал все возможные слухи и сплетни. Никого из орков, кроме него, никакие предчувствия не беспокоили; и он не заметил ни малейшей перемены, ни малейшего признака чего-то нового. Может, это необычайное лишь его касается? Может быть - вспомнил он услышанное на Тол-ин-Гаурхот - именно сейчас вернётся Менестрель? Нет, он говорил о многих веках...

На рассвете третьего дня простор - от неба до земли, от Запада до Востока - прорезали грозные и чистые трубы. Войско Повелителей Заморья явилось в Белерианд и созывало его жителей на битву с Морготом.

Чёрный до сих пор полагал, что с Повелителями Заморья он в расчёте. Он им принёс жертву, хоть и неправильно. Они положили в его сокровищницу чудесное видение, хоть и не исполнили просьбу.

И всё же он называл их Повелителями. Уже дважды. И подарили они ему, как он сейчас понял, не одно лишь видение Моря. Ещё сегодня он уверенно сказал бы, что о самом Заморье ничего не знает и совершенно не представляет себе, каким оно может быть. И вдруг обнаружил: знает, представляет и даже видел.

Сияющий трубный глас отвечал на незаданные вопросы, рассеивал туман, делал ясным то, что казалось загадочным. О Заморье напоминали изумрудная долина и белые башни Гондолина. В Заморье таился светлый, незамутнённый исток мелодий Дориата. Сила Заморья ограждала эльфийский лес от зла, и даже слабые её отголоски хранили его от обращения в подобие Таур-ну-Фуин. Сходная сила таилась и в Сирионе, воды которого однажды поддержали утопающего орка и помогли выбраться на берег. А главное - именно Заморье и было тем светлым, дивным, немыслимым краем, врата в который некогда открывала ему песня.

Он заметил, что зачем-то сгорбился - нет, зачем-то горбился всю свою жизнь. С усилием, до хруста в костях, распрямился в полный рост.

Трубы звали несломленных свершить то, чего они желали так долго. Отчаявшихся в борьбе - воспрянуть духом. Робких и колеблющихся - сделать выбор. Они призывали встать под знамёна Запада всех, кто когда-либо взывал к валар. Всех, кто молил их о спасении от власти Ангбанда - или не молил, но желал его. Всех, кто жаждет света и добра. Всех, кто хочет созидать прекрасное, всех, кто дорожит красотой этого мира. Всех, кто найдёт в себе не одни страх и отчаяние. Хоть каплю мужества, хоть искру надежды.

Он повернулся в сторону Запада. В сторону своих.

Он взывал. Он желал. Он жаждал. Он дорожил. Он найдёт - в этом самом голосе труб найдёт, обопрётся на него, как нога опирается на гранит.

Всех, всех, всех - эльдар и авари, эдайн и Смуглолицых, гномов великих и малых, зверей и птиц. Всех, кто не хочет жить под властью Моргота, к какому бы народу он не принадлежал. Время забыть розни и разделения. Время выступить как единая сила.

Последнее сомнение отпало. Он не будет отвергнут как враг только оттого, что рождён орком. В войско Запада вступит самый странный воин из всех. Воин, которого зовут Борг, Чёрный - почти так же, как вождя тех Смуглолицых, что верно сражались за нолдор.

Сбор всех верных на западе Белерианда, вблизи Моря.

Он медленно, шаг за шагом, двинулся к западу. Мельком заметил, как трясутся, прижавшись к земле, другие орки. Если они, преодолев ужас, заметят, что он ведёт себя иначе, и заподозрят - отчего, придётся вступить в бой прямо здесь. Этот бой ему не выиграть, но он успеет чуть-чуть послужить Повелителям Заморья, убив перед смертью нескольких их врагов. Недавно он желал бессмысленно погибнуть от эльфийских стрел, только чтобы прекратить мучения. Насколько лучше гибель в бою за свою мечту, и за эльфов и их Повелителей, подаривших ему всё самое лучшее, что только было в жизни! Он был готов к этой гибели, но желал, конечно, иного: присоединиться к воинству Запада прежде, чем кто-либо поймёт его истинные намерения. Судьба так долго хранила его - не для этого ли часа?

Он успел сделать двенадцать шагов на запад. Звонкие трубы смолкли. Гранит под ногами поплыл, обратившись топью, и Чёрный замер, охваченный страхом и сомнениями - на пару мгновений, пока его не затопила лютая ненависть к проклятым эльфам и Заморским Врагам, ко всем врагам Твердыни, к мятежникам и изменникам.

этот раз она не отпускала нескончаемо долго. Потом он пытался подсчитать, сколько раз ложился и таял снег, и не сумел: пока не пришёл в себя, почти не замечал смены времён года, как и смены дня и ночи. Голова вновь мутилась так, что он терял всякую способность рассуждать и размышлять о чём бы то ни было, странным образом сохраняя целесообразность действий. Позже Чёрный подобрал сравнение. В один из своих побегов он наблюдал за муравьями, удивляясь тому, как неразумные насекомые бегают по знакомым им невидимым тропам, согласованно строят муравейник и обороняют его, и каждый - не умом, а природным чутьём - знает своё место. И ничего более. На войне он так же одним чутьём знал своё место и ничего более. На этой без конца ожесточённо, сгорая от желания хоть кого-нибудь убить, строгал стрелы, опалял для прочности и носил тем, кто ковал и прилаживал железные наконечники, а в конце войны, когда связь с рудниками нарушилась, сразу отрядам.

Как и прежде в сколько-нибудь длительных войнах, боевое безумие не было ровным - не зря он всегда воспринимал его как тёмную волну. Однообразно чередовались всплески и спады. На пике волны не оставалось ничего, кроме ярости да желания выжить, не ощущалось ни усталости, ни голода, ни жажды. На спаде тело начинало требовать своего, а едва проснувшийся разум - искать, как утолить его нужды. Поскорей и попроще, чтобы вновь вернуться к войне: ненависть и на спаде мучительно жгла, требуя выхода.

Как и прежде, он бежал от могучего, побеждающего врага и до того, как тёмная волна минула, и после, когда наступил упадок сил: страх превозмог и ярость, и утомление. Позади послышался жуткий грохот, и земля заходила ходуном. Орк собрал все остатки сил, пытаясь спастись от гибели. Когда и те кончились, заполз под корягу и провалился в мёртвый сон. Скоро проснулся от дикого ужаса, бросился бежать и вскоре вновь выбился из сил. Лишь тогда орк сообразил, что причин для такого страха больше не было: враги не гнались за ним ни наяву, ни во сне.

Как следует отлежавшись, он стал искать, чего бы съесть. Поев, снова улёгся, безучастно глядя в небо. Припомнилось, что некогда его прозывали Шкурой. Именно так орк себя и чувствовал: пустой шкурой, внутри которой всё выгорело и умерло. Голова тоже казалась пустой скорлупой. Эта нескончаемая война все соки выпила, подумал он, и внутри шевельнулось слабое облегчение: всё-таки не потерял способности думать и чувствовать. Только вроде как отвык, и восстановление потребует времени. Или усилий.

Поскольку делать больше было нечего, он предпочёл приложить усилия. Медленно пересчитывал всё, что видел. Поначалу так же медленно, потом всё быстрей перебирал в памяти известные слова - на родном наречии, на других орочьих диалектах, на белериандском и восточном языках, и их написание. Вспоминал различные навыки и умения.

Долгие годы он ни разу не обращался мыслью хотя бы во вчерашний день. Пришлось едва ли не заново выстраивать собственную жизнь, последовательно вспоминая: как был орчонком, как муштровали, как впервые назвали Шкурой, как обретал опыт... Вспоминал все войны, в которых участвовал, все службы, которые нёс. Как был тюремщиком на Тол-ин-Гаурхот и как бежал оттуда в таком ужасе, что бросился в великую реку. Как отчего-то стали на него находить приступы тоски, как стал гонцом и как вернул детское имя Чёрного. Как сговаривался с Ульфангом. Как опрокидывал статуи ненавистных нолдор на Химринге. Как пятился по лестнице от Глаурунга. Как едва спасся от чудовищ Долины Ужасной Смерти. Как по велению балрога бил и бил подобранной булавой по обломкам упавшей эльфийской башни. Как искал с волколаками затаившихся врагов. И, наконец - как без конца строгал стрелы в последней войне, завершившейся страшным поражением Твердыни. Не приходилось сомневаться, что она уже не оправится. Недаром орки так боялись Моря - Заморские Враги разрушили всё, чего Твердыня достигла за века.

Приводя себя в чувство и разум, Чёрный прерывался на сон, еду, отдых и понемногу продвигался на восток. Быстро бежать и не мог, и не хотел: скопилась такая усталость, от которой не избавишься раз отоспавшись. Но остановиться было бы слишком опасно. По его прикидкам, вот-вот должны были вернуться с войны жившие в этих лесах эльфы. Это были, конечно, не нолдор, но для орка-одиночки особой разницы не было: всё одно смерть.

Чёрный как раз подошёл к Синим Горам и высматривал тропу наверх, когда словно что-то разорвалось внутри него, и он повалился наземь, ничего не понимая. Поднявшись, ощупал себя: всё цело, ничего не болит. Кажется, и рассудком не повредился. Но чем более прислушивался к себе, тем более ощущал какую-то пустоту внутри, какую-то потерю - непонятную, но очень важную.

Всё больше беспокоясь, он полез наверх. Тут уж с усталостью пришлось мириться, но эти самые горы он просто возненавидел: всё вверх, и вверх, и вверх, когда же это кончится! Зато достигнув вершины, Чёрный как никогда ощущал себя победителем - он справился, и справился один, без указок командиров! Восходило Солнце, но он помнил, что с некоторых пор не боится солнечного света. Орк медленно поворачивался вокруг своей оси, озирая "свои владения": казалось, он владеет сейчас всем, что только может увидеть с горы.

На западе, от неожиданно узкой полосы леса и берега - как только он шёл через этот лес так долго? - до самых небес простиралось Море. Розовое в лучах рассвета, могучее, бескрайнее, мирное. И вспыхнуло: песня Менестреля, эльфы и их дивные обители, трубы воинства Заморья... Море возвращало ему всё самое главное, самое лучшее, что было в его жизни.

Он долго ещё любовался Морем. К восхищению им и радости восполнения утраты примешивалась печаль. Города и крепости эльфов, обезображенные и разрушенные воинами Твердыни, скрылись под водой. Над местом гибели Государя Нарготронда скользили рыбы. Тихо ушёл на дно Дориат, который так и не успели вырубить или выжечь до прихода в те места воинства Запада. Теперь вместо ветра ветви дерев колеблют волны.

Ангбанд тоже был там, под водой. Море поглотило его вместе со всей его мощью и со всеми, кто не успел бежать. Хотя духи, не считая балрогов, возможно, могут жить и на дне морском. Быть может, Сам ещё попытается возвести новую Твердыню на берегу или за горами, но когда ещё это будет - если будет вообще! Верней всего, если и будет, он, Чёрный, не доживёт до тех дней. Весь ужас, всю мерзость, всё безумие и ненависть Ангбанда поглотило Море.

Сколько страха и тоски испытал Чёрный и в том краю, что некогда принадлежал эльфам, после - Ангбанду, а ныне - никому! И сколько счастья! Он надеялся и впереди, за горами, найти музыку, свет, красоту, только знал, что будут они - иными.

Не было больше, и не будет никогда на земле края, что эльфы звали Белериандом, полного горестей и всё же прекрасного.

0

14

10. Эриандор

Чёрный смотрел с хребта Эред Луин на Запад, на далёкое Море, за которым лежало недоступное светлое Заморье, подводя итоги своей долгой жизни. В сущности, она была завершена. Начиналась новая жизнь, неизвестно что Чёрному готовившая, но, как он считал, лучшая.

Раз Ангбанда больше не было, не было и войн, командиров, приказов и страшных кар - его несбыточная мечта всё-таки осуществилась. Но пока орк не мог отделаться от ощущения, что чего-то недостаёт - не то чтобы важного и хорошего, но слишком привычного. Как если бы вдруг оказалось, что ходит он теперь на руках, а меч держит ногами.

Долго размышлять об этом времени не было. Как ни жаль было проститься с Морем, пришлось, более не медля, спускаться. После победы могли вернуться гномы Синих Гор, а Чёрный для них – такой же недобитый орк, как любой другой. Нужно было уйти в дикие места, туда, где до него никому не будет дела: ни бывшим своим, ни бывшим противникам.

За горами начинались лесистые холмы. Никаких дивных мелодий Чёрный не уловил, но лес ему понравился: густой, могучий, дышащий здоровьем. Словно обсуждая чужака, шепталась листва. Птицы перепархивали с ветки на ветку, начинали краснеть кисти рябины, и воздух, напоённый летом и солнцем, почти пьянил. Чёрный был один, и ему никуда не нужно было возвращаться. Можно было остаться жить прямо здесь или уйти туда, куда желал он сам. Не туда, куда приказывают, не туда, куда гонит страх, ярость или нужда. Пожалуй, именно тогда он осознал, что действительно свободен.

Поднявшись на холм, он попал в иной лес – сосновый, сходный с росшим на Нагорье прежде, чем тот омрачился и стал жутким даже для орков. Втянув смолисто-хвойный дух, Чёрный безошибочно учуял сквозь него далёкий дым костра и запах сородичей. Правда, через этот холм они не проходили: обычных следов, оставляемых орками, не было. Чёрный хотел было повернуть в другую сторону, избежав встречи, но подумалось: может, они больше знают о случившемся в конце войны, помогут объяснить непонятное и разобраться, чего ждать от будущего.

Просто выйти к костру и задавать вопросы было бы глупостью. Прежде всех орков связывала между собой единая власть Твердыни, которой они подчинялись, и единая война с эльфами, которая складывалась из меньших войн и битв. Сейчас, как думал Чёрный, для незнакомых орков он окажется просто чужаком, претендующим на долю добычи и положение в отряде. Нужно было доказать, что отряду он полезен… какому отряду, одёрнул он себя, просто бродячей шайке. Полезен, но не настолько, чтобы его пожелали удержать. Он подстрелил лань, чтобы после небрежно бросить сородичам.

- Жратва, - облизнулся самый тощий. Остальные довольно заурчали. Чёрный ждал, пока начнутся обычные разговоры, чтобы невзначай перевести их на то, что его занимало. Но орки, наскоро опалив на костре мясо, без слов, хоть и шумно, насыщались. Молчали и обглодав кости. Не передавали последних слухов, не пугали друг друга жуткими байками, ни над кем не насмехались, не жаловались, не хвалились, даже не переругивались, а так только, порыкивали друг на друга. Пришлось самому нарушить молчание.

- Что теперь делаете?

- Дрыхнуть будем, - охотно отозвался тощий.

- Да нет, я не о том, - пояснил Чёрный. – Мы уцелели, но Твердыню-то вконец разгромили. Как теперь живёте – не по-старому же?

- Оружия не дают, добычи не дают, врагов жрать не дают.

Чёрный поморщился. Разумеется, без усилий требовалось больше времени на восстановление, и орки могли пока соображать туго. Но этот не соображал вовсе: чуть ли не говорящий зверь.

Он обратился к другому – покрытому глубокими шрамами воину, следившему за костром. Воин вернулся к этому занятию, как только вышвырнул кости.

- Как война кончилась, знаешь? Я только слышал жуткий грохот, да тряслось всё ужас как – подумаешь, не то горы обрушились, не то небо упало. Ну и бежали все, конечно. А что в Твердыне творилось, пока её Море не затопило – никакого понятия. Ты что скажешь?

Воин похлопал глазами, наморщил лоб и наконец изрёк:

- Война, эта, кончилась. Жуткий грохот, и, эта, тряслось. Бежали все. Пока, эта, Море не затопило, - замолчал, ещё напряжённо подумал и прибавил. – Твердыню, эта, вконец разгромили. Мы уцелели.

Чёрный начинал раздражаться.

- Ну и олух! Я что, требовал повторить за мной правильно? Я не командир, а ты не новобранец. Теперь каждый сам себе командир. Я просто хочу узнать, как война кончилась. Теперь понял?

На сей раз его собеседник в самом деле что-то понял, но вовсе не то, чего добивался от него Чёрный.

- Каждый, эта, сам командир. Я сам командир…

Остальные уже спали или тупо пялились в огонь, не пытаясь вставить ни словечка от себя. Пожалуй, в этакой шайке и впрямь вожаком заделается, подумал Чёрный, уходя от костра. Своей головой как будто никогда и не думали… А когда им и думать было, если они из молодых, выросших на Последней Войне - спросил он себя.

С этого времени он чаще всего избегал других орков, так же, как и людей. Правда, к орочьим кострам порой выходил, сам не зная зачем. От попыток толком поговорить всякий раз делалось тошно. Иногда же Чёрный после них впадал в ярость, вымещая её на том, что видел. Случалось, и без того, злобился из-за сущей чепухи - даже из-за дурной погоды. А после сбегал от обезображенной его же руками поляны или ручья - зная, что сбегает от самого себя, как прежде от сородичей. Сравнительно с другими находило на него редко, но он-то думал, эти приступы остались в прошлом вместе с Ангбандом!

Преодолеть их он не мог - создание Тьмы, ничего не поделаешь - но приучился в первый момент, пока как-то владеет собой, устремляться на охоту. На зверя или птицу, в недобрый час оказавшихся вблизи, бросался с мечом, как на врагов, или пускал стрелу за стрелой, потом кромсал на куски, пока не успокаивался. Раз он мог как-то направлять эту злость и жажду разрушения, ныне это не было безумием или тёмным колдовством. Но, быть может, было чем-то худшим. Выходило, они и без нажима извне копятся в нём понемногу, как гной в нарыве, и после прорываются.

В остальном жизнь его текла спокойно и размеренно. Как следует отоспавшись, если не будили кошмары, некоторое время он лежал, прислушиваясь и принюхиваясь – нет ли чужаков или иной угрозы. Выбравшись из укрытия, смотрел, слушал, вникал в вечерний лес. После наступало время добывать пищу. Летом было легче, зимой же поначалу выручали только лук и выстроганное уже в восточных землях копьё. После он выучился устраивать ямы-ловушки с кольями на крупного зверя, ловить рыбу, раскалывая лёд и резко вонзая копьё в открывшуюся воду, отыскивать зимующих лягушек и беличьи припасы. Обходил по большому кругу место, где думал развести костёр – точно ли рядом никого, способного заметить дым? Чёрный предпочитал рвать зубами сырое мясо, чем подвергнуться ненужному риску. В холода без костра было не обойтись, но можно было развести его под холмом или прикрыть стенкой из кольев, для которых Чёрный выбирал самые некрасивые деревья или ветви.

Насытившись, поднимался и брёл через лес, вновь всматриваясь и вслушиваясь - в закаты и рассветы, и кружение звёзд, в снег, дождь и туман, прорастающую траву и прелую листву под ногами, говор ручьёв и комариный писк, осенний перелёт птиц и тявканье лисят, выбравшихся из норы в большой мир. Казалось бы, за два-три года можно было перевидать всё, что бывает в лесу. Да и число пород деревьев, видов зверей, даже число видимых звёзд не было бесконечным. Ему по-прежнему неоткуда было узнать названия. Пришлось сочинять самому: эти цветы - «стрелы сумрака», вон те листья – «лохматики», а яркая вечерняя звезда, которую он впервые заметил в западной части неба – «Западная». Чем больше он узнавал, тем более ощущал неисчерпаемое разнообразие леса, неба, воды – всего большого мира. Дождь отличался от дождя, озерко от озерка, молодая сосёнка от её соседки.

Насладившись созерцанием, Чёрный обдумывал, что нужно сделать сегодня и что завтра. Не пора ли подтянуть тетиву или наточить о камень притупившийся нож? Как безопасней и легче разжиться зимней одеждой - добыть волчью шкуру и выкроить или потихоньку подкрасться к ближайшей стоянке? Закончив с повседневными нуждами и слегка подкрепившись, искал или сооружал укрытие на день. Днём он предпочитал спать, но если укрытие долго не находилось или орк замечал что подозрительное, мог ложиться и в середине дня, и даже к вечеру; тогда и вставал позже и лишь понемногу восстанавливал нарушенный ритм.

Перед сном он перебирал свои сокровища, вспоминая то о Дориате, то о Маэглине, то о песне Менестреля... Иногда прорывалось то, чего он вовсе не желал вспоминать, зато временами обнаруживал ранее незамеченное и неоцененное. Например, как пламенел запад невероятным пожаром первого восхода. Ослеплённый и до смерти перепуганный молодой орк, каким он был в тот день, теперь, когда всё ушло в прошлое, оказался свидетелем чуда из тех, что случаются лишь однажды.

Даже о Последней Войне нашлось что вспомнить: новый, ранее невиданный эльфийский народ. Солнце путалось в волосах эльфов, сияло на новеньких доспехах, клинках и остриях копий, и даже в сгустившемся мраке незримый луч озарял юные лица. Орков страшил этот свет, к тому же силы, бодрости, веры в победу солнечным воинам было не занимать. Всё же поначалу их немало полегло, сколько мог судить Чёрный. Они будто с небес спустились и ещё не знали, что бывает на земле. Один, широким взмахом меча зарубив орка, с изумлением и отвращением взглянул на отрубленную голову и отвернулся. Орки, гонимые Морготом (прошептав запретное имя, Чёрный выяснил, что теперь - может, даже проклясть может, и ничего ему не сделается) застрелили его товарища, стоявшего слева. Эльф вздрогнул всем телом, опустил меч и застыл, широко распахнув без того большие синие глаза. Если б не это, Чёрный не успел бы скрыться от него за спинами других.

Позже солнечные эльфы выучились бить орков не хуже нолдор. Ему, по счастью, не приходилось сражаться ни с теми, ни с другими – видел их, только нося отрядам Твердыни готовые стрелы. К концу войны доспехи солнечных воинов потускнели от копоти, белоснежные плащи покрыла пыль, прорехи и пропалины, и на светлые лица легла чуть заметная тень гнева и горя. Когда глухая ночь или колдовская мгла делала золотистые волосы просто светлыми, а забытье от отравленных ран гасило свет лиц и глаз, в них и солнечного почти не оставалось. Чёрному подумалось, что Государь Нарготронда был чем-то сродни этому народу, хоть и принадлежал к нолдор.

Спал Чёрный где-то до полудня. Выглядывал из укрытия – убедиться, что опасности нет, и увидеть краски дня – и вновь укладывался уже до вечера. Пробудившись, он порой улыбался, особенно после дурных снов, осознавая, что Твердыня и битвы – всего лишь кошмар, а настоящая жизнь совсем другая. Он почти не сталкивался с другими орками, если не хотел. Мог спокойно наблюдать, как растёт и распускается цветок, или приложить щёку к тонкой коре, ощущая весеннее движение соков. И не бояться, что кто-то заметит его странное поведение. Изредка слышал эльфийское пение вдалеке. Да, язык был непонятен, а певцы, не в пример некогда убитой им эльфийке, осторожны и не позволяли орку приблизиться, но мелодию Чёрный улавливал.

Песни людей были попроще, но тоже приятны для слуха. А однажды до него донёсся не голос певца, а целый хор: странный, торжественный и протяжный, и всё на низких тонах. Осторожно приблизившись, Чёрный увидел вдали воинство гномов. Лес мало годился для маршей, но гномы шли почти как на марше, стройно, равномерно и грозно, так что никто не уходил вперёд и никто не отставал. Разве что медленно. Весь левый ряд, видимый глазу, с секирами наизготовку мрачно продвигался вперёд шаг за шагом - по мере того, как передние прорубали просеку. Что за война их ждала, Чёрный не знал и знать не желал. Там, где он жил, по счастью, войн не было, разве что мелкие набеги орочьих шаек на людей и наоборот.

Месяцы слагались в годы, годы - в десятилетия. Орки разговаривали всё разумней, меж ними пошла делёжка власти, стычки шайки с шайкой, а затем они ушли - вроде бы на восток. По прошествии времени Чёрный, всегда дороживший возможностью побыть одному, обнаружил, что и одиночества бывает чересчур много. Тоска и желание хоть с кем-то поговорить нарастали незаметно - не скажешь, что в этом месяце тяжелей, чем в прошлом - но неуклонно. Совсем изведясь, он оставил земли, где поселился первоначально, и двинулся на восток.

У лесного озера Чёрный остановился, спустился к самой воде и склонился над ней. Некогда он, как и другие орки, ненавидел всё зеркальное: правдивое отображение собственной морды приводило его в ярость. Позже попросту не обращал внимания на своё отражение в воде или металле. Вокруг хватало куда более удивительного и куда более красивого. Он и сейчас охотней любовался бы смотрящимися в себя серо-голубым небом и облетевшими ракитами, но слишком уж хотелось любоваться ими не одному, а хотя бы со своим двойником.

Он изучал отражение, пока ветер не раздробил его на кусочки. Отросшие космы падали на лоб, который был выше, чем у сородичей, рот меньше, и нос не столь приплюснут… Будь он таким всегда, другие орки в своё время насмехались бы над ним. Чёрный полагал, что его изменили мирные годы в лесах, и холмах, и у чистой воды.

Отойдя от озера и едва не сказав пару слов на прощанье своему отражению, он раздвинул голые кусты и поднял взгляд. На самой верхней ветке ветер трепал последний листок. Чёрный долго смотрел на него, а затем вздохнул и двинулся дальше.

0

15

11. За Мглистыми горами

Чёрный обходил горную цепь, казавшуюся куда выше Синих Гор, пока не нашёл проход. Свернуть на юг его заставило не только нежелание карабкаться на снежные вершины, но и увиденные вдалеке гномы. Сталкиваться с ними орку вовсе не хотелось. Пробираясь по ущелью меж каменных стен, он припомнил и Окружные Горы, и вырубленный в скалах Нарготронд. В этих горах тоже могли бы поселиться не только гномы, но и эльфы-нолдор.

Мысли об эльфийских обителях долго не оставляли Чёрного. Всё-таки они всегда изменяли его, и в их свете он мог видеть дальше, глубже, целостней - не только скользить по поверхности, выхватывая то один, то другой кусочек большого и прекрасного мира. И насколько бы он ни был одинок, мрачно думал Чёрный, беседы с другими орками и жизнь рядом с ними едва ли его обрадуют. Вот если бы - с эльфами… Но это было невозможно. Как бы он ни отличался от сородичей, он был орком, а никак не эльфом. Может, ещё сошёл бы за Смуглолицего, если б не клыки, когти и уши - среди людей всякие встречались, и почти по-эльфийски прекрасные, и весьма уродливые...

Заслышав отдалённую людскую речь, он замер. Это было слишком созвучно его мыслям - встретить людей, тем более Смуглолицых, именно сейчас! Осторожно, словно засаду устраивая, он подобрался поближе к людскому селению. По земле стелился дым, который помешал учуять поперечный ветер - мужчина с косматой бородой смотрел, как горят сухие, лишённые коры, деревья лесной опушки. Чёрный припомнил Нан-Эльмот, и у него перехватило дыхание, но человек не допустил большого лесного пожара - края выбранного им участка были обильно политы водой, а травы заранее вырваны. Если где проскальзывал огонёк, сам же поджигатель его и затаптывал. Он не истреблял лес, а освобождал место; для чего - Чёрный не знал. До орка донеслись обрывки разговора на понятном, хоть и непривычно звучавшем, восточном наречии, и он решился.

Его волосы довольно отросли, чтобы закрыть ими уши - особенно если прижать их к голове, перетянув красной лентой, как у поселян. Клыки и так не видно, ежели следить за собой - не скалиться и рот широко не разевать. Обрубать когти по кончикам пальцев было больно, но ничего, заживут со временем… Когтистого и прикончить могли - уж, во всяком случае, к себе бы не пустили. Выкроенный из кожи кафтан был грубей людских, да и вообще кривоват, как он ни старался - надо было, конечно, сначала им заняться, а потом уж когти рубить. Но авось и такой сойдёт, думал Чёрный. Кожу, как и ткань на ленту, незаметно стянул в том же селении.

К людям Чёрный шёл открыто, не таясь - как путник, ищущий приюта. Поселяне за оружие не хватались, но на безобразного чужака смотрели недоверчиво и неприязненно. Ему пришлось трижды поклониться и трижды повторить приветствие - в первый раз Смуглолицые промолчали, во второй - двое буркнули что-то неразборчиво, не то "Привет и тебе", не то "Иди куда шёл", и лишь на третий навстречу вышла девушка в охристо-рыжей накидке, с кувшином воды.

Помня прежние встречи со Смуглолицыми, Чёрный намеревался чинно поднести его к губам, не глядя на рабыню, и поучтивей поблагодарить стоявших поодаль мужчин. Но девушка незаметно для других толкнула его под локоть. Вода пролилась на землю, а она прошептала: "Первая часть - земле-кормилице, вторая часть - Ушедшим, а третью дозвольте в доме испить". Он ошеломлённо повторил подсказанное, и смуглый седобородый старик ответил на его приветствие.

Так он был принят - этого, несомненно, требовал незнакомый ему обычай: как видно, встреченное племя отличалось от народа Ульфанга, с которым всегда сообщался Чёрный. Чтобы узнать этот обычай, требовалось немало везения или же терпения. Но ему помогли не удача и не долгое терпеливое наблюдение, а незнакомка из людей. Он не занимал высокого положения, не владел ничем, что мог бы ей дать, не обещал, не грозил, даже не просил помочь - а она помогла. До сих пор никто никогда не помогал Чёрному, кроме Повелителей Заморья и Менестреля, и он не мог даже поблагодарить их. Её - мог, и мог узнать имя: Туллин.

Он остановился среди людей как гость, но старался сделаться для них своим: слушался Старшего, усваивал обычаи и разные навыки - например, учился рыхлить мотыгой землю. И подолгу беседовал. Последнее было не столько способом освоиться, сколько радостью - больше не приходилось выбирать между разговором с орками и со своими воспоминаниями. С людьми можно было говорить почти обо всём. Показать цветок с тонким ароматом или спросить название звезды. Восхититься туманом, который лёг в ложбинку белым озером. Поразмыслить, могут ли таящиеся в глухих лесах волколаки со временем стать обычными, незлыми зверями. Или, наоборот, послушать рассуждения стариков о духах чёрных и белых, которых человеку равно стоит сторониться. Наконец, просто, без брани и насмешек, обсудить повседневные дела. Ему нравилось, что люди, как и он сам, ругались в досаде или раздражении, а не постоянно, и, что уж вовсе удивительно, не издевались над его внешностью.

Конечно, приходилось бдительно следить за собой - чтобы почти не раскрывать рта при разговоре или еде: его клыков не должны были заметить. Чёрный - имя которого здесь произносили как "Борух", а не "Борг" - преуспел в этом, всегда держась немного в стороне, а со временем это вошло в привычку. Однажды он даже тихо подпел своим хриплым голосом Смуглолицым, звавшим Солнце скорей вернуться из-за гор высоких, из-за реки широкой. Теперь обычный распорядок переменился, и он большую часть дня проводил на солнце, а не спал в укрытии. Это было неудобно и не слишком приятно, но не более.

Главное, что могло подвести орка, при всей его осторожности - очередной приступ беспричинной злости, и он со страхом ждал его. Если поймут, что он орк, а не человек, верно, придётся спасаться бегством. А если и не догадаются - оттого, что он не боится солнечного света - подравшегося или попортившего что чужака могут выгнать сами. Навсегда. А Туллин пожалеет, что помогла устроиться, и даже смотреть в его сторону не станет.

Он всегда отыскивал её взглядом, смотрел искоса - чем занята, и сам себя не понимал. Туллин отнюдь не походила на эльфа, которым можно было бы восхищаться и любоваться, а он не отводил глаз. Девушка была самой некрасивой в селении: горбатая, с кривым приплюснутым носом и широким щербатым ртом, от которого тянулся через щёку грубый неровный шрам. Быть может, потому она и была так добра к пришельцу - из всех поселян именно она больше всех на него походила. Но Чёрный не мог относиться к Туллин и как к орчанке, с которой можно развеяться. Когда он оказывался рядом, на миг встречался глазами, задевал невзначай, сердце его долго не могло успокоиться, но это волнение крови не было схоже со стремлением хищника настигнуть добычу. Он вовсе не жаждал поработить и сломать её. Он жаждал, чтобы сердце Туллин тоже билось сильней, когда они оказывались рядом.

О Туллин, как и о своём прошлом, он не говорил никому, и всё же не сумел утаиться. Однажды его буквально прижал к частоколу статный и высокий Сталлах:

- Не смей приближаться к Туллин, Борух. Она не для тебя.

- Она и не твоя, - ответил он, обмахнув языком вмиг пересохшие губы. - Ты не называл её своей.

- Я могу назвать её женой, когда захочу. А ты - если только с дозволения Старшего. Ты не нашего рода. И урод к тому же, хоть и потомок древних вождей.

Может, но не назвал. Сталлах тоже хочет, чтобы Туллин пожелала этого сама, а не просто подчинилась, сообразил Чёрный, и это заслонило от него странные слова о древних вождях. И тоже хочет, чтобы она всегда была рядом. Но ему-то зачем именно Туллин понадобилась?

- Да, я урод, а ты - красавец. Может, тебе и найти кого покрасивее? Туллин не одна в Тобари.

- Не смей сравнивать! Пусть Туллин в детстве изуродовали заречные, её глаза всё равно сияют - для всех вокруг, как Солнце всем светит. А твои глаза бегают, змеюка ты скользкая. И вор. Я знаю, это ты украл со двора Кунда кожи и отрез материи. Я перед самой пропажей как раз бродил вокруг, травы искал - никого из чужаков рядом не было. У нас-то воров нет.

Чёрный изумлённо посмотрел на Сталлаха. Орки могли честить друг друга ворами, но только если украли - у них. Или там у вождей, у сильнейших - это был неплохой повод для доноса. У тех Смуглолицых, которых он знал прежде, тоже брали, что хотели, по праву сильного. А тут - воров, говорит, нет. Да и Кунд не родич Старшему или Сталлаху - казалось бы, ему должно быть всё равно? Правда, Сталлах мог донести Кунду, или Старшему… Или Туллин.

- Только Туллин не говори. Я не буду подходить слишком близко, не спрошу, хочет ли она быть моей, только не говори ей.

- Да знаю, что бродяга, ничего своего не осталось и идти больше некуда было, - махнул рукой Сталлах. - Потому я и молчал. Но если ещё на Туллин глаз положишь или обидишь её - молчать больше не стану. Обокрал, а потом воспользовался правом гостя! Как дурную собаку заколют.

Он выразительно провёл рукой по кинжалу, какие носили все взрослые мужчины селения.

- Давно бы уже догадались и закололи, если бы не твоё имя. Никому в голову не приходит, что вернувшийся с запада потомок Боронда Предводителя мог до такого опуститься, - с этими словами Сталлах направился к своему дому.

Вот откуда древние вожди взялись. Бор, Борлад, Борлах, Бортанд… Боронд, должно быть, предок Бора - отец, дед или прадед. А его, раз Борух, сочли потомком, не ведая, что он - много старше этих древних вождей. Не только Бора, но, верно, и этого Боронда. Старше Солнца и Луны. Чёрный вдруг ощутил, как они молоды, все эти поселяне, даже старики, как скоро они сменяют друг друга. Прежде он не задумывался об этом - орочья жизнь на войне ещё короче людской. Обычная орочья, но не его, и эта разница между ним и людьми поражала. Не менее поражало, что он, Чёрный, с его многовековым опытом не учил этих скоро расцветающих и скоро увядающих людей, а сам учился у них, и ещё многому должен был научиться.

Из-за этого изумления в тот день Чёрный на Сталлаха и не злился. Но на другой, когда Туллин шла за водой, в груди заныло: она никогда не будет его, и всё из-за Сталлаха! Он стоял на пути, и он был угрозой. Если бы его не стало, никто и не узнал бы о краже. Орк начал было прикидывать, как бы исподтишка, хитростью, избавиться от врага, вроде как от Проныры раньше, и словно в стену упёрся. Тот Проныра был обязан жизнью ему, Чёрному, а тут - наоборот: если б не молчание Сталлаха, его бы давно убили. Нет, нельзя так со Сталлахом! Не Проныра!

Он заскрежетал зубами и не выдержал: расколотил выставленные кувшины, один за одним, в мельчайшие осколки. Придя в себя, орк с ужасом ждал кары: изгонят навсегда? или - заколют? Но его только выругали, отхлестали по щекам да велели самому за гончарным кругом постоять, пока новые кувшины не сделает.

Хозяин разбитых стоял за спиной и придирался:

- С этим кривобоким сам по воду ходить будешь! А это что такое - кувшин или горшок, не разберу! Ты у меня легко не отделаешься, даже не думай!

Чёрный, однако, был уверен, что он как раз легко отделался. Совсем приятной стала работа, когда к гончару заглянула Туллин и тихо сказала:

- Борух, ну зачем ты так? Трезвый ты гораздо лучше.

Итак, все, и даже Туллин, были уверены, что он просто напился! В следующий раз, почувствовав, что скоро невмочь будет терпеть, Чёрный прежде бросился к вину, но не выпил, вылил на землю. Пусть опять спишут на опьянение.

Этой странностью, на которую прежде Чёрный не обращал внимания, отличались и Смуглолицые народа Ульфанга: пьяными они куда больше уподоблялись оркам, и всё-таки иные из них напивались раз за разом. Правда, этот род безумия был свойствен отнюдь не всем людям.

Так он и жил, не без трудностей, конечно. То обычаи нарушал. То его бранили и даже поколачивали за то, что опять безобразничал "спьяну". И разоблачения всегда боялся. И Туллин казалась близкой и недосягаемой вместе, как отражение звёзд в воде, особенно когда Сталлах всё-таки назвал её своей - должно быть, с согласия. Ревниво следя за женой, он разве что не прожигал в Чёрном дырку. А всё-таки ужиться с людьми было куда легче, чем с орками. Ещё нигде к нему не относились так хорошо, как тут, в Тобари, и он понемногу сроднялся с деревней и с нынешним произношением имени, Борух.

Однажды в селение явились пёстро одетые и увешанные драгоценностями чужаки из Заречья. Мужчины схватились за кинжалы и дротики, но пришельцы выставили открытые ладони: мол, с миром идём, не с войной.

- Я, Фархунд, буду говорить с вашими вождями от имени Халлума Чёрного, вернейшего из слуг Властелина Ночи и Ужаса. Все земли от Великой реки до Серых гор принадлежат ему, и вы тоже должны подчиниться.

- Мы - никогда - никому - не служили, - раздельно выговорил Старший, Олбард, поглаживая бороду. - Ни чёрным - ни белым. Никому. Перебить нас вы, конечно, можете, только за каждую жизнь заплатите своей. Я так думаю - и не одной.

- Не-ет, не-ет, достопочтенный, знай, мы явились сюда не за мёртвыми телами, - Фархунд улыбался, и тёмные глаза блестели металлом, - да и зачем бы мне убивать тебя, посуди сам? Много лет ты прожил на свете, и состарился, и скоро уйдёшь - знаешь ли, куда?

- Известно куда - к своим предкам. Все они были свободны, - ответствовал Олбард.

- О да, были свободны - пока были живы. А ныне - знаешь ли ты? Не слышал ли ты, что все мёртвые уходят в страну Ночи и Ужаса? Длань её Властелина тяжела, очень тяжела, тяжелей свинца и камня. И она обрушится на всех мятежников и отступников.

Олбард чуть побледнел. Он не страшился быть убитым, но о стране Ночи и Ужаса явно слышал прежде и боялся её. Боруха тоже передёрнуло, и тут он вспомнил о словах Менестреля. Пришельцы показывали, что безоружны - правда, орк знал, что это могло быть и обманом. Но это была не их земля.

- Дозволь ответить мне, Старший, - Олбард степенно кивнул.

- Говори, Борух.

- Не все мёртвые уходят в страну Ночи, а только те, кто принадлежит Тьме. Эльфы уходят на отдых за Море, в Чертоги Безвременья в стране светлых Повелителей Заморья… и люди, которые отвергли Тьму, тоже.

О последнем орку никто не говорил, но так было бы правильно, и он сказал так.

- Да ты, как вижу я, достоин прославления как знаток преданий, Борух, и недаром мудрый и достопочтенный Олбард дозволил тебе держать слово, - продолжая улыбаться, ответил Фархунд. - Но так было прежде - пока Властелин Ночи, величайший, ужасающий и могущественнейший, обитал на западе мира и собирал там тех, кто был ему верен. И милостиво ждал, пока прочие люди, отвергнув невежество, отвергнув его врагов и белых демонов, что ты зовёшь эльфами, обратятся к нему. Но они до конца остались мятежниками, и Властелин Ночи оставил наш мир, навсегда удалившись в свою страну Ночи. Теперь все мёртвые принадлежат только ему…

Борух вздрогнул. Так вот как закончилась война! Фархунд, конечно, недоговаривал. По его словам выходило, будто Моргот ушёл из мира, потому что разочаровался в людях, а не потому, что остался без войск, без Твердыни и без сил. Он просто сбежал в эту страну Ночи от Повелителей Заморья - а, может, его туда и вовсе выгнали силой.

Смерть теперь станет ещё страшней, но ему-то что до этого? Он так и так орк, создание Тьмы. По крайней мере, теперь живёт в мире, где Моргота нет. А как это Халлум звал себя слугой Властелина Ночи, если того и в мире-то больше не было, удивился он.

Последняя мысль, похоже, посетила и Олбарда, и он заговорил:

- А где же обитает ваш чёрный Халлум, вернейший слуга - тоже в стране Ночи, рядом со своим Властелином?

- Не-ет, не-ет, достопочтенный Олбард, великий Халлум не отошёл к своим благородным предкам, верно служившим Властелину Ночи и Ужаса. Но он величайший провидец и колдун, и приносит жертвы Властелину Ночи, и вопрошает его и получает ответ. Может и мёртвых поднять, и спросить, как им живётся в стране Ночи. Хочешь ли, достопочтенный Олбард, узнать, как мучат в стране Ночи твоих предков-мятежников? Хочешь ли сам их вопросить и узнать правду - я приведу сюда лучших чародеев Халлума, и они поднимут всех лежащих в этой земле?

- Нет, нет, не надо, не хочу, - прошептал посеревший Олбард. Едва ли он поверил в посмертные муки отказавшихся служить Морготу, но, кажется, заречным удалось запугать его этими колдунами, мертвецами и призраками.

Остальные тоже съёжились, и невысокая Туллин стала ещё меньше ростом. Боруху представилось, как сдастся дрогнувший Старший, и её уволокут, и отдадут в рабыни одному из заречных пришельцев, и будут люто избивать, если сделает что не так. Избивать так, как уже избили однажды, в детстве…

- Дозволь ответить мне, Старший! - вскинул голову превозмогший страх Сталлах, которому, как видно, представилось то же. - Фархунд лжёт, он обманщик, как все заречные! Никто не может такое сотворить! Мёртвые лежат в своих могилах и не отвечают, даже когда их зовут те, кто их любил!

- Жертва Повелителям Заморья не помогает призвать ушедшего в Чертоги Безвременья, - поддержал его Борух. Сейчас они со Сталлахом оказались на одной стороне, против Фархунда и его людей. - С чего бы это жертва Морготу помогла призвать мертвеца из страны Ночи? Он и тех, кто служил ему…

Лица пришедших исказились - имя "Моргот" было им знакомо, и ненавистны те, кто его использовал. Один из них, не дав Боруху договорить, выхватил из-под полы кривой клинок и резко взмахнул им. Верно, он зарубил бы Боруха, если б не его опыт и реакция, а так - срезал лишь клок волос, да упала перерезанная лента, что всегда туго стягивала их.

Он обернулся, выхватил кинжал, ожидая поддержки поселян - заречные враги и впрямь обманули, прикинувшись безоружными! - но на Боруха смотрели ещё с большим ужасом, чем на пришельцев. Всё поняв, он вскинул руку к торчащему концу уродливого заострённого уха.

0

16

- Вот, смотрите, кто больше всех защищает врагов Властелина Ночи - нежить! - закричал Фархунд. - Теперь верите, что мертвецов можно поднять колдовством?!

Его схватили множество рук - не только заречных, но и поселян, и Фархунд силой раскрыл рот, обнажив клыки.

- А я-то… - голос Олбарда дрожал. - Мне ж говорили, что из ушедших на запад за Борондом ни один не вернулся, что всех их убили враги или земля, или вода. Мне ж говорили…

- Да не мертвец я, - рванулся из хватки Борух. - Орк. Но я же вас не трогал, не пытался убить или ещё что!

- Хитроумен ты, Борух, но тут не только искусность, а и разум изменили тебе, - цокнул языком Фархунд. В отличие от поселян он не слишком боялся "мертвеца". - Орк, бодрый и сильный при свете дня? Орк, якшавшийся с белыми демонами и знающий, куда они уходят после смерти? Неужто ты считаешь нас вовсе лишёнными голов?!

Фархунд завязал Чёрному рот такой же красной лентой, как он до того носил на голове, и чуть слышно прошептал в самое

- Знаю я, кто ты такой, и тебе не жить, орочье отродье. Мою любимую жену раз уволокли орки - прикончить пришлось, а то народилась бы такая же тварь, переносящая солнечный свет и способная прикинуться человеком-уродцем. Только у тебя небось и мамаша из эльфийских прихвостней.

Чёрного, с удивлением осознавшего, что поклонявшийся Морготу пришелец ненавидит орков не меньше, чем эльфов, потащили за пределы селения.

- Мертвеца похоронить бы надо, - стараясь сохранять самообладание, пробормотал Кунд.

- Примет ли Старший это мудрое решение? - Фархунд вновь улыбался. - Скажи своё слово, о достойнейший: похоронить ли мертвеца в сырой земле, в могиле, как ваших достойнейших предков, сложить ли курган из камней, как принято у дружков белых демонов, или сжечь тело, как поступаем мы?

- Нельзя живого хоронить! - выкрикнул пришедший в себя Сталлах. - Не знаю, кто такой этот Борух - человек урод, орк или ещё кто - но точно живой. Я говорил с ним как-то наедине…

- И подпал под его чары, и лишился разума, - мягко произнёс Фархунд и скомандовал своим, уже иным тоном. - А этого - принести в жертву Властелину Ночи.

Никто не возразил ему.

Старший выбрал традиционную могилу. Выкопав глубокую яму, орка швырнули туда, а после каждый бросил вниз по горсти земли. Всего по горсти - из страха перед живым мертвецом.

- Едва прикрыт, не годится так, - пробормотал, уходя, Кунд.

- Да, не годится нарушать старинные обычаи, и мы, несомненно, довершим начатое, - успокоил его Фархунд, - после принесения жертвы Властелину Ночи и Ужаса, ибо это важнее всего. Следуйте за мной - и я научу вас, как совершать такие жертвы.

Полузасыпанный Чёрный слышал лишь удаляющиеся шаги и подавленные голоса поселян. Они не желали приносить Сталлаха в жертву Властелину Ночи и заранее оплакивали его, но уже не смели противостоять тому, кто мог наводнить их земли множеством умертвий. Они поверили всему, что он сказал.

Когда наступила тишина, орк попытался подняться, выбраться из ямы, но не мог, даже если б ему не связали ноги и руки: слишком глубоко. Его ждала смерть - когда люди вернутся засыпать как следует или позже, от голода и жажды.

Смерти он боялся, но не мог не признать, что ему и так слишком долго везло. Но лучше бы - быть убитым в бою с врагами или утонуть в реке, или упасть с горы. Только не так. Если полностью засыплют заживо, может, это и не мучительней будет, чем утонуть или умереть от ран, но тогда не крутился бы в голове этот вопрос.

За что?! За что?! За что?!

Если бы он убил Сталлаха или уволок куда-нибудь Туллин, он бы понял, почему его убили. Но он же не сделал этого! Или хоть - убили бы за кражу у Кунда, за нарушение обычаев, за очередной срыв. Тоже бы понятно: терпение кончилось. Даже - просто за то, что он орк, к этому он был готов, хоть и старался жить как люди!

Но его бы никто не тронул, если бы он не начал говорить против Властелина Ночи. Он, наверное, никогда в жизни не поступал лучше, чем сейчас, даже когда хотел биться за Повелителей Заморья - потому что тогда только хотел и не смог, а сейчас сумел, и отважился, и всё, как надо, сказал… И за это его убивают - не Фархунд, для которого Чёрный, ясное дело, враг, а поселяне, свободу которых он, как мог, пытался отстоять. Фархунд и горсти не бросил, а Олбард, которого поддержали только он да Сталлах, бросил, и яму копал. И Сталлаха тоже убьют, за то же - значит, и его бы убили, даже если бы он настоящим человеком был! Это было так неправильно, так горько, что на его глазах выступили слёзы. За что?!

Вдали послышались крики и треск пламени. Сквозь них Чёрный различил близкие крадущиеся шаги. А потом в яму спустилась верёвка, и по верёвке спустилась Туллин.

- Сталлаха не спасти, так хоть тебя, - прошептала она, разрезая путы и сглатывая слёзы. - Сейчас никто ничего не заметит, все поглощены этим жутким жертвоприношением - беги, Борух!

Они поднялись по верёвке, друг за другом. Наверху он осторожно, чтобы не оцарапать, сжал тонкие пальцы Туллин, мимоходом удивившись, что, пока он жил в Тобари, когти больше не приходилось обрезать.

- Беги со мной, - жарко зашептал Чёрный. - Я опять стану бродягой, но всё лучше, чем тут. Тебя рабыней сделают, издеваться будут, я точно знаю. Может, тоже в жертву Морготу принесут.

- А сначала рабынями сделают маму и старшую сестру, - уронила Туллин. - Я не могу их бросить. И потом… ты не мертвец, конечно, и не орк, орки такие не бывают. Но точно не человек.

Сталлах умирал или был мёртв, а Туллин стояла в шаге от него, и он не был противен ей, раз пришла его спасать. И позволила держать за руку. Он не причинит ей боли.

Наверное, Борух схватил бы Туллин в охапку и утащил за собой, что бы она там ни говорила, только крики вдали затихли. Возможно, Фархунд уже вёл остальных сюда, довершать казнь. Чёрного им не догнать, но то - одного, а с Туллин наверняка схватят. Обоих.

Он смотрел ей в глаза, запоминая - пусть и это прощание останется ещё одним сокровищем в памяти. Туллин осторожно вынула свою ладонь из его руки и повторила:

- Беги, Борух.

0

17

12. Бельфалас

Оставив селение, Борух бежал вдоль высоких гор с заснеженными вершинами. Сначала он почти не останавливался, потом - только по необходимости. Пока не достиг соснового бора.

Ступая по хвое, усыпавшей землю, Борух понемногу успокаивался. Конечно, в Тобари не вернуться, и с Туллин больше не встретиться, но его не найдут. Люди Заречья, да и поселяне, выжигавшие опушки, чтобы засеять их, вряд ли чувствовали себя в лесу, как дома. А он за горами десятилетиями не покидал лесов. Упавшая шишка стукнула по плечу, он подхватил её и долго разглядывал. Чешуйки её уже раскрылись, выпустив на свободу семена. Интересно, каково это - быть семенем, что незаметно покоится внутри плотной оболочки, а затем падает в землю, не зная, что ему суждено прорасти и вытянуться к небу, и дать новые семена?

Углубляясь в лес, он вышел на тропу - не звериную, не орочью, протоптанную людьми, и отступил назад. Тропа наверняка выводила к жилью, а он пока желал побыть один. Позже он, конечно, встретится с людьми - в том, что попробовать стоило, после жизни в Тобари сомнений не было. Да и её завершение убеждало в том же. Не то, конечно, что орка чуть не похоронили заживо, а испытанная им боль. По его опыту, болью заканчивалось лишь действительно хорошее. Дурное причиняло страдания, пока длилось, и страдания иного рода - ужас, отвращение, тоску, рабство, обречённость…

Как в годы перед Последней Войной, когда он делал прямо противное тому, чего желал, без малейшей надежды что-либо изменить. Не подобие ли той же обречённости двигало селянами? Моргот бежал из мира, и Ангбанд поглотило Море, но его тень осталась. Борух припомнил взгляд Олбарда - да, он был запуган и сломлен. Остальные ждали слова Старшего, с надеждой смотрели на него, а он сказал - копайте могилу. И после смолчал, дав слово Фархунду... Но неужто не найдётся того, кто встал бы на место Олбарда? Быть может, позже кто-то очнётся и взбунтуется против заречных, и их возглавит новый Старший. Только не убьют ли его люди Фархунда, особенно если их придёт больше и среди них будет настоящий колдун? А после - того, кто посмеет сменить и этого Старшего, пока Тобари не покорится окончательно?

Тропка, на которую спустя время вернулся Борух, была узкой и петляла меж стволов. За очередным поворотом он разглядел вдали коренастого человека. Он стоял, мрачно скрестив сжатые в кулаки руки и вдавливая толстую ногу в морду распростёртого на земле орка. Орк жалко скрёб по земле когтями. Борух отбежал назад и тут же выбранил себя: он и похож, и непохож на сородичей, и бегство как раз подскажет преследователям, что перед ними враг! Надо бы, напротив, доказать своё отличие от других - скажем, помочь людям в стычке с орками. Так он скорее останется в живых и, может быть, будет принят.

Других орков, однако, не было ни видно, ни слышно, и даже запаха их не ощущалось; к тому же и человек, и поверженный им враг оставались молчаливы и неподвижны. Статуи! Но как же похожи на живых - Чёрный думал, таким искусством владеют одни эльфы! Правда, эльфы вряд ли создали бы именно такую статую, это не в их духе. Он приблизился - получше разглядеть мрачную, но искусно выполненную работу. От скульптуры исходила странная сила, и высеченные в камне глаза, казалось, пристально следили за ним. Он торопливо обошёл кругом, чтобы избавиться от неотрывного взгляда, но едва оказался за спиной статуи, раздался гул, и голова повернулась в его сторону. Каменная фигура и впрямь была живой!

Однако пока она не нападала, и отступивший Борух пускаться в бегство не стал. Позади наступила напряжённая тишина, а шаги такого преследователя - пожелай он броситься в погоню - трудно было бы не услышать. Испуг орка пересиливало изумление: он никогда не встречал таких странных троллей. Или, может быть, то была помесь троллей с людьми? Нет, и этого быть не могло: лежащий орк тоже был каменным. Выходит - всё же статуи? Однако знакомиться с творцами таких изваяний, кем бы они ни были, Борух бы не решился. О тропе пришлось забыть, да и сам лес покинуть: быть может, за всеми его пределами следили.

В конце концов он вышел к Великой Реке. В этом месте её можно было перейти - дощатый мост, в этот час рыжий от закатного света, вёл к длинному острову, и как несложно было догадаться, от него на другой берег. Там жили такие же Смуглолицые, как Фархунд, его племя. Борух вгляделся вдаль, припал к земле: кажется, никто не следит. Страх отступил, и его охватила жажда мести: за то, что разрушили его жизнь в Тобари, за Туллин, за всё. Фархунду он, конечно, отомстить не сумеет. Но среди всего вражеского племени найдутся и послабее, и поглупее – так всегда бывает. К тому же причинённый им вред может, так или иначе, задеть и Фархунда: свои, а то и родичи.

Только как их достать – не в одиночку же? Мстители-одиночки долго не живут. У этих заречных должны быть другие враги, к которым можно присоединиться - только где их искать? На юге, на севере? Быть может, даже на востоке, сообразил Борух. Не обязательно жители всех земель за рекой точно такие, как Фархунд – он рассмеялся, вообразив армию в десять тысяч одинаковых Фархундов. Они могли подчиняться поклонникам Моргота из страха – или даже по сей день противостоять им. Орк потряс головой. Что за глупость - мстить, даже не понимая, кто - враг, а кто - нет! И всё же враги – были, и ненависть к ним жгла его горячим углем внутри. Конечно, в первую очередь искать союзников стоило на юге, а никак не на востоке.

Горы всё ближе подходили к реке, и, наконец, Борух обошёл последние их отроги. Могучий поток, разливаясь всё шире, нёс свои воды через тёплый и прекрасный, но пустынный край. Горько и пряно пахли травы, многие из которых Чёрному были незнакомы, и множество птиц кружило в воздухе. Иные из них без боязни опускались рядом с орком или, пролетая, чуть задевали его крылом. Это было столь чудно, что мысль об охоте не сразу пришла ему в голову. Только как следует проголодавшись, он вскинул новенький, изготовленный уже во время бегства лук. Клинок и нож Боруха заречные, по счастью, бросили неподалёку от могилы, а то ему пришлось бы тяжелей. Вскоре после охоты, когда узнавшие страх птицы с криками разлетелись, ноздрей Боруха коснулся чуть слышный запах Моря.

Моря, с которым он десятилетия назад прощался навек.

Борух поспешил навстречу ему, как навстречу далёкому свету. Здесь некого было опасаться, и он не мог не подарить себе Море - не просто взгляд издалека! Вблизи Море оказалось ещё удивительней, чем издали: оно пело, и голос его был глубже всего, что знал Чёрный - кроме одной лишь глубины звёздного неба. Ему подумалось, что и у небес может быть своя песня. Быть может, птицы в вышине слышат её, и потому среди них так много умеющих петь.

У Моря, столь переменчивого и столь неизменного, что время возле него текло иначе, Борух задержался надолго. Оно неспешно раскрывало себя, свои краски и запахи, светлые блики и невидимые глазу бездны, лёгкость и зыбкость пены и слитность могучего движения, подобного дыханию исполина, и всё это отображалось в его музыке. Волны набегали на берег, касаясь ног орка, и с ними прокатывались волны музыки, и сквозь него, мимо него, к иным, разносился зов Моря. Кого-то иного оно звало в светлое Заморье, кого-то иного - в путь по волнам, в дальние края, кого-то иного - сюда, на побережье. И его, Чёрного - к чему-то звало, но он не мог разобрать, и всё пытался постичь его зов. Однажды показалось - нашёл, и он попытался запеть сам, ту песню о Солнце, что пели в Тобари. Но если в людском хоре его грубый голос терялся, то рядом с мерным и глубоким голосом Моря он так резал слух, что Борух смолк и скривился.

А на другой день началась буря, и музыка обратилась грохотом, и волны яростно бросались на берег, швыряясь в Чёрного чем ни попадя. Вместо мудрой и гармоничной силы воды наполнила иная, тоже могучая, но дикая и разрушительная. Такое Море, вовсе несходное с тем, что некогда предстало в песне, и орка взъярило и взбаламутило. В злобе он истребил явно больше морских птиц, чем требовалось для пропитания, а осевшая было на дно неутолённая жажда мести погнала его из безлюдных земель. Он решил пройти ещё немного вдоль побережья - не найдёт ли чьих следов, и, коли нет - повернуть назад.

Близ невысоких скал нашлись и следы, и сами люди. Завидев Боруха, старик бросил сеть, что выбирал из лодки, и заковылял к скалам, чуть приволакивая ногу и всё оглядываясь на орка. Поклон и отдалённое приветствие остановили рыбака лишь на пару мгновений. Борух задался вопросом - что бы такое сделать, чтобы он не так боялся? Такое, что орки не делают? Ответ нашёлся сразу. Взглядом прикинув участок, Борух принялся выдёргивать травы, аккуратно складывая их по краю. Затем, срезав с одного из редко растущих кустов крепкую ветку, приладил к ней нож, сооружая себе мотыгу, и принялся рыхлить землю. В сущности, его действия были бессмысленны - посеять он мог лишь семена тех трав, что вырастут и так - но для того, чтобы показать свои умения и намерения, это годилось. Старик остановился и наблюдал издалека, пока Борух не прервал своё занятие и не попытался приблизиться, и тогда только как мог заспешил прочь.

У скал, как он вскоре узнал, было рыбацкое селение. Жители его, крепко сложенные люди с обветренными лицами, скорей загорелыми, чем смуглыми, говорили на незнакомом Боруху языке. И не позволяли приблизиться. Поразмыслив, он решил не торопить события - в чём-в чём, а во времени недостатка не было. Лишь день за днём подходил всё ближе и всё дольше медлил уходить. Люди должны были убедиться, что Борух им не враг. Сильными союзниками рыбаки не казались, но они могли быть частью большего народа. Заодно - когда это стало возможно - он на слух учил язык, заинтересовавший его тем, что в нём встречались и некоторые восточные слова, и белериандские. Имена также напоминали имена людей Белерианда, союзников эльфов.

В один из дней, когда Борух медленно пробирался в сторону селения, к нему наконец устремился юноша с каштановой чёлкой, падающей на брови.

- Что ты такое? - спросил он с большим беспокойством, переступая с ноги на ногу. - Какого ты племени?

- Сейчас - никакого племени, - помедлив, ответил Борух. - Я живу один. Брожу по земле.

- Один? - его собеседник несколько успокоился, хотя во взгляде его ещё читалась тревога. - Значит, ты не ведёшь за собой сородичей?

- Нет, - ответил он. Ещё чего не хватало - приводить в этот край орков! Да их и самих к Морю не заманишь.

- А ты не умеешь… ты не из этих? - настороженно спросил парень и сделал несколько неопределённых жестов. Борух переспрашивал и так, и эдак, прежде, чем узнал, что под «этими» подразумевались колдуны. Итак, во всяком случае, их здесь не жаловали!

- Нет, такого я не умею. А сюда раньше колдуны приходили?

- Не сюда. Туда, где мы жили прежде, - он махнул рукой к западу, - как-то пришли нэрми. Они заколдовали те земли, и мы ушли оттуда. Так говорит дед.

- Нэрми - это люди, у которых жёлтое железо на руках, на голове? - с трудом подбирая слова, уточнил Борух.

- Нет, это не люди. Странное, чужое племя. И опасное. Колдуны.

Борух слегка поёжился. Опасные нелюди-колдуны… неужто тёмные духи? Ага, целое племя. Тогда - создатели живых камней? Колдовать точно умеют, а люди ли они… возможно, и нет. Действительно странное и опасное племя. Их бы поддержкой заручиться, но как?

И от самих-то рыбаков трудно было добиться поддержки или принятия - оно и неудивительно, если за человека его не признали. Но за орка, как он и надеялся, тоже - к его сородичам люди относились иначе. Народ Ульфанга легко сообщался с орками, хоть и без приязни, другие же, смотря по силе, нападали или бежали прочь. Эти же просто неохотно подпускали, следя за чужаком с большим недоверием.

Прошли месяцы прежде, чем Борух мог войти в селение и обратиться к Барагеру. Этот мрачноватый сероглазый мужчина в расцвете сил звал себя вождём. Быть может, он правил не только немногочисленными рыбаками, подумалось Боруху.

- Я слышал, вы не любите колдунов, - начал он. - Люди-колдуны, что живут к северо-востоку отсюда, за Великой Рекой, причинили мне большое зло. И не мне одному.

- Сочувствую. Но, сдаётся мне, ты ждёшь вовсе не слов сочувствия, - Барагер внимательно посмотрел на него и усмехнулся. - Если ты надеешься втянуть нас в какие-нибудь межплеменные распри - тебе это не удастся. Мы можем любить или не любить кого угодно, но не вмешиваемся ни в чьи дела. И особенно - ни в чью вражду. Даже будь мой народ куда больше, как в старину, я сказал бы то же.

- Я и не собирался призывать вас к чему-то подобному, - Борух с трудом подавил желание сжать зубы и кулаки или хоть отвести глаза. - Ведь вас не так много, и у вас мало оружия…

- Совсем нет - если не считать за оружие ножи или молот кузнеца, - поправил вождь, к изумлению орка. Он не увидел в селении ни кинжалов, ни луков, ни дротиков, но полагал, что их просто не выставляют напоказ. Прекрасно, когда нет войн, но как жить вообще без оружия?!

- А если на вас нападут?

- Кто - ты? - Борух замотал головой. - Или другой бродяга, случайно забрёдший сюда? И так справимся. Наши предки нуждались в оружии, пока они жили в опасных краях. А тут даже хищных зверей не водится - одни мы живём да нэрми на западе.

- А они разве не опасны?

- Будь у нас мечи и копья, против чар они всё равно бессильны. Да нэрми и не нападают на людей - даже тех, кто придёт в их владения. Они опасны лишь для тех, кто им доверится. Могут хоть целый народ обмануть и сгубить, послать биться с неведомым могучим злом - и зачарованные их песнями и речами люди сами пойдут на верную гибель. Так говорят наши предания. Но это не та опасность, которую могут нести враги. Иные из наших даже ходят к границам их земель, из любопытства.

- Вождь Барагер! Можно и мне пойти в этом году? - кстати спросил долговязый юнец.

- Иди, только не один, а хоть с Рагдаром, он всё-таки постарше и поумней будет. И помни: за Полосу не заходить и не заговаривать. Иначе назад не возвращайся. Я бы и с тобой в жизни говорить не стал, - вновь обратился он к Боруху, - если бы ты был не один или владел чародейством. Не годится людям сближаться с чуждыми им народами - даже теми, что сначала несут им добро. Или кажется, что несут...

- Ты не запретишь мне тоже пойти… с Рагдаром? Я хочу искать помощи у нэрми.

- Помощи? - поднял брови Барагер. - Хотя, может, вы между собой и столкуетесь - кто вас знает… Только обещай, что моих людей в это вмешивать не будешь.

Борух легко пообещал. Чем в его мести помогут безоружные рыбаки? Вот от нэрми он ждал многого. Он размышлял, что бы это мог быть за народ, пока по изменившимся птичьим голосам, по воздуху, в котором была растворена ещё неслышимая мелодия, не узнал эльфийские земли.

- Стой! - велел Рагдар, тот самый юноша с каштановой чёлкой. - Мы достигли Полосы.

Борух не мог подойти ближе, не мог различить более, чем дальний отблеск и отзвук гармонии, в которой живое тепло леса, прочно укоренённого в земле, сплеталось воедино с таинственным зовом бескрайнего моря. Но мог оставаться рядом, не опасаясь стрел: эти безоружные юноши защищали его самим своим присутствием. Пока он среди людей, эльфы и в него, орка, не выстрелят. Издали донёсся тревожный звук рога. Оба юноши, так же, как он, вдыхавшие дальние ароматы, смотревшие и слушавшие, повернули назад.

Вернувшись, орк сказал Барагеру, чтобы его звали с собой, если ещё кто захочет посмотреть на земли нэрми, и вождь согласился, хмыкнув:

- Вроде не человек, а зачаровали. Всё потому, что ты тоже не колдун. Но мне, в общем, без разницы, хоть совсем к нэрми уходи, только помни, что обещал.

Борух хотел было сказать, что эльфийские чары светлы, что жизнь без них - много хуже, но смолчал. Это орочья жизнь сама по себе была жалкой, а человеческая? Люди и без того хорошо живут. Жаль, что он хотя бы не человек - тогда мог бы и вправду уйти к эльфам. Так-то это невозможно: они, конечно, понимают, кто он такой. Отчего не понимали рыбаки, Борух узнал, услышав пересказ древнего предания старухой, неспешно плетущей сеть:

- Так они шли и шли на запад, долго, долго, чтобы спастись от Тьмы, и от многих злобных чудовищ, которые нападали на людей. Были среди них такие ужасные, что и не передать. Но самыми многочисленными были ирхи - они ходили на двух ногах, как люди, но на них и взглянуть нельзя было без содрогания. Голова вся в чешуе, глаза, пылающие, как огонь, руки длинные до земли, а клыки и когти, как ножи, и с них всегда капала кровь и падали черви. Потому что ужасные ирхи питались только людьми или нэрми, живыми и мёртвыми, и вечно горели злобой, так что могли умереть, если не убьют за день хоть одного врага…

И ещё много живописных подробностей старуха добавила про орков, которых никогда в жизни не видела. Не то что Борух, никто из его сородичей не подошёл бы под её описание.

Союзников, несомненно, нужно было искать в других краях - и не сейчас. Хотя Борух и желал как-то расквитаться с Фархундом и заречными Смуглолицыми, уйти ради этого от Моря и близких эльфийских земель было слишком высокой платой. Иногда он ругал себя за то, что не может совершить месть: это была одна из немногих вещей, которую считали правильной и орки, и люди, и даже эльфы. Во всяком случае, они куда яростней бросались в бой с врагами, если видели убийство своих родичей или издевательство над пленным. Он должен был найти способ отомстить, но всё откладывал.

Пока однажды не осознал, что мстить-то ему не за что. За людей Тобари? Так они сами подчинились Фархунду, а его чуть не убили. За Сталлаха, который не подчинился? Так он был соперник, почти враг, и только короткое время они были заодно. За Туллин? Конечно, он не забудет её, но прежние чувства остыли. Он даже не страдал от того, что больше её не увидит. А воспоминания у него не отнять. И потом, никто из них не был его родичем - что за них мстить? За себя? Его, как-никак, не сумели ни убить, ни покалечить, только вынудили бежать - но если б не это, он не мог бы, как сейчас, ожидать новой встречи с эльфийскими землями, пусть только краешком увиденными, и так часто слушать Море.

Подражая людям, Борух выстроил себе хижину на отшибе, поначалу небрежно - но скоро понял, что старание в таком деле пойдёт на пользу ему самому. Хижина стояла недалеко от селения, и из неё можно было видеть лодки. Временами он мог общаться с людьми, так что не скучал - да и как скучать у Моря?

Оно так и осталось великой тайной. Прошло много времени, прежде, чем Борух, как ему показалось, открыл всё его разнообразие - в любую погоду, в любое время дня и года, вблизи и вдали, услышал многие его напевы, узнал всё живущее и растущее у берега и на берегу. Открыл и обнаружил, что всё постигнутое им - лишь пена на поверхности.

С этих пор он вникал в доносящиеся до него отголоски незримой, медленно текущей во мгле жизни в глубинах: во мгле, но не во Тьме. И подолгу вглядывался в дно, различимое сквозь колышущиеся воды. Однажды ему показалось, что большей частью он постиг и это. И оно тоже оказалось лишь поверхностью волн под пеной.

Море раскрывало не только само себя, но и мир. Постоянный в своей сути и бесконечно изменчивый. Следующий одному сложному ритму, в котором всё возвращается и ничто не повторяется в точности. Открытый любому и таинственный. Была в нём и своя глубь - время, история. И рыбаки, как он заметил по языку, лучше чувствовали глубину истории: если в восточном наречии всё прошедшее делилось на "древнее" и просто "старое", в этом ещё различались стародавние и старинные времена - не старые, но и не древние. И, напротив, незапамятные - древнее древних.

Старыми назывались времена юности тех стариков, что рассказывали о них. Стародавними - времена их отцов, дедов, прадедов. Старинными - время, когда былой вождь Берег, предок Барагера, увёл свой народ от Великого Северного Зла и обмана нэрми на юг. Или времена последующих злоключений и распрей, из-за которых этот народ сильно уменьшился в числе. Древними - времена, когда предки Берега жили на востоке. А незапамятными звались времена до появления людей, до Солнца и Луны. Конечно, Борух не признавался, что родился в незапамятные времена: это ещё более отдалило бы его от людей.

Случилось, однако, так, что время его прихода на побережье понемногу ушло в старые, стародавние, а там и старинные времена. Слишком долго он жил здесь, видя смену поколений уже не по перечисленной череде предков, а вживе. Он не мог найти объяснения своему поразительному долгожительству. Разве что Повелители Заморья, которых эльфы называют валар, так вознаградили пытавшегося перейти на их сторону? Новые поколения всё равно воспринимали его как странного и чуждого - не человека - так что своим он в селении не стал. Зато с течением лет к его хижине всё чаще приходили спрашивать о событиях прошлого или о необычных и непонятных явлениях: потому, что он живёт на свете очень долго, и может знать. Борух как-то спросил, отчего рыбаки никогда не обращаются с этими вопросами к эльфам, никогда не заговаривают с ними - и услышал в ответ:

- Эльфы слишком мудры и могущественны. Они не просто ответят на вопрос. Они захотят давать нам советы, управлять и направлять - и они изменят тех, кто заговорит с ними. Общаясь с ними, люди станут другими. Предания говорят, что прежде было так. А о тебе предания ничего такого не говорят - ты же один, ни из какого племени…

Орк действительно не испытывал желания давать советы. Он не слишком понимал, зачем вообще дают советы - вместо того, чтобы приказать, имея власть, или попросить, её не имея. Конечно, ответ на просьбу мог быть разным - например, когда его нож совсем иззубрился, местный кузнец подарил ему новый, а заменять проржавевший клинок отказался. Однако Борух не переставал удивляться этой почти магической власти над людьми верно сказанных слов. Если бы ему прежде - даже после падения Ангбанда - сказали, что таким способом можно заполучить нужную вещь, он бы не поверил. Просто объяснить, что её нет и она нужна - без власти, без угроз, без обещаний, без хитростей... В людях уживались понятные черты с теми, что он не мог постичь.

е мог постичь и Моря. Обращённый лично к нему зов остался неясным. Правда, Боруху не раз казалось, что разгадка кроется в его собственной песне. Но если некогда Шкура, горланя что-нибудь спьяну, не заботился о том, как оно звучит, сейчас Боруху все его попытки казались столь скверными, что он надолго прекращал их, и лишь спустя время возвращался к тому же. Новые открытия тоже давались всё дольше и труднее, хотя всегда поражали. Однажды Борух уселся на острые камни и долго не замечал этого, вдруг расслышав, что у самого мира есть не просто свой ритм, но некая единая музыка или песня. Но ни уловить её отзвуки, ни что-либо понять о ней он не мог, сколько ни бился над этим потом.

Море можно было погрузить ногу, окунуться, нырнуть - и были глубины, доступные лишь рыбам. Тем же свойством обладала его музыка. Борух достиг глубины, дальше которой он проникнуть не мог. Но поток, доступный ему, неиссякаемо лился в подставленные ладони, а непостижимость иного будила новые мечты и надежды. В лесах за горами и в Тобари он ни о чём не мечтал, полагая, что все мечты его сбылись. Море же вновь напомнило не только о глубинах, но и о недостижимых высотах, и песне Менестреля, и о том, что в тот час новая жизнь представлялась чем-то более светлым и прекрасным, чем всё сбывшееся. Он вновь желал постичь, обрести, открыть, и надеялся, что однажды достигнет цели. Рядом с этим всё прочее, будь то непризнание людьми или собственные срывы, что повторялись вновь и вновь - в селении в них видели подтверждение того, что отличные от людей существа небезопасны, и пускать их к себе не стоит - было не столь важно.

Он намеревался остаться здесь навсегда.

0

18

13. За Андуин

Борух порой видел не только земли эльфов, но и их корабли далеко в море: как видно, здесь была гавань, как некогда в западном Белерианде. Но этот корабль устремился не к ней, а прямо к рыбацкому селению. Сошедшие на берег, могучие, благородные и прекрасные, напоминали и людей, и эльфов. Борух наблюдал за ними издали, из-за спин рыбаков. Между ними разгорелся спор: одни сочли пришельцев эльфами, которые чародейством приняли вид людей, и предлагали немедля оставить прежние земли, как это сделали их предки. Другие же были смущены, но и обрадованы встречей. Смертные люди, такие же, как они, но ставшие выше, мудрей, сильнее, воплощали самые несбыточные мечты.

Спор разрешил вождь, носивший древнее имя Баран.

- Неужели мы откажемся чему-то научиться у этих людей только из-за старинных опасений?

- Бабьих басен, - проворчал кто-то.

- А те из вас, кто им не доверяет, пусть наблюдают издалека – не применят ли они чары. Если пришельцы окажутся эльфами или колдунами, прежде, чем уходить из родных мест, я попрошу уйти самих чужаков. Туда, откуда они приплыли. Но пока мы ничего о них не знаем. Даже не знаем, захотят ли они с нами разговаривать…

Пришельцы, однако, были рады знакомству, а, услышав имя вождя, сказались родичами. Капитан корабля, высокий, прекрасно сложенный юноша с золотистыми волосами, старался преодолеть и трудности, возникшие из-за различия языков. Борух наблюдал за ним, по-прежнему прячась за спинами, лодками, углами хижин, и не обращал внимания на смешки молодых рыбачек. Пришельцы влекли его своим сходством с эльфами, но он не желал быть замеченным. Если уж люди не знали, как к ним отнесутся, что говорить о нём!

Услышав, что в селении опасаются живущих неподалёку эльфов и не общаются с ними, златовласый капитан некоторое время молчал – не укоризненно, а, скорей, не зная, что сказать на это.

- В наших преданиях говорится… - начал Баран и оборвал себя, смутившись под проницательным взглядом пришельца. – Впрочем, что предания! Они стары, и, может, мы чего-то в них не понимаем. Главное – Дивный народ чужд людям. При своей мудрости и колдовской силе эльфы могут использовать людей в своих целях.

- Использовать в своих целях? – переспросил капитан. – Я не знаю, чего бы достиг наш народ и чем бы он стал, если бы не эльфы.

- Вы-то сильны и мудры, а нас они слишком превосходят, - проворчал Баран. - Мы не отказались бы встретиться с каким-нибудь эльфом, если б он пришёл сюда один. Или там вдвоём с другом. Тогда мы могли бы общаться с ним на равных. Скажем, рядом с нашим селением с давних пор живёт странное существо по имени Борух, бывает и у нас…

- Кому подобно это существо? – пытливо спросил Анардиль – так, совсем по-эльфийски, звали пришельца. По его взгляду навостривший уши Борух понял, что его заметили, только не рассмотрели как следует.

- Не знаю, - пожал плечами вождь, - я не разбираюсь в разных народах. Ему очень много лет, он довольно уродлив, бывает кровожаден на охоте, а временами злится и ломает собственную хижину и другие вещи. Но нам он вреда не чинил…

На самом деле пару раз такое бывало. Но после люди гнали Боруха, и на то, чтобы его вновь приняли, приходилось затратить очень много усилий. Починить сломанную дверь своего жилища было куда как проще.

- Зато он временами напоминает нам то, что мы забыли.

Это было правдой. Иногда он просил в селении потребную ему вещь, о которой успели позабыть – и описывал, что это такое, и как этот предмет изготавливали прежде. А порой старики, запамятовав что, сами обращались к Боруху – мол, напомни, как там эту историю мой дед рассказывал.

- Если вы советуетесь с неким злым созданием, мне не стоило бы удивляться вашему страху перед эльфами…

Дослушивать Борух не стал. И так было ясно, что будет дальше. Если некогда Фархунд хотел убить его за то, что он противился поклонению Морготу, светлые и благородные люди, прибывшие из Заморья, уничтожат его как создание Тьмы. И оправдаться, конечно, не дадут. А рыбаки, за века так и не признавшие его своим, им помогут. Он покинул селение так скоро, как мог. В злости разметал свою хижину – пусть пришельцам, вынудившим его бросить хорошую жизнь и вновь бежать в неизвестность, ничего не достанется! – и бросил тоскливый взгляд в сторону так и не разгаданного Моря.

Прощаясь с ним вновь, Борух нежданно понял: Море звало его не спеть чужую песню своим голосом, что он не раз пытался проделать, но обрести свою музыку. А для того - выйти к иному морю, на северо-востоке. Это откроет путь к новому и лучшему, к тому, о чём он мечтал.

Неудивительно, что он не мог вникнуть в это послание так долго: оно и сейчас представлялось немыслимым. Прекраснейшая музыка была связана с эльфами или Повелителями Заморья. Мелодии людей тоже были по-своему красивы, хоть и попроще. Но какая музыка – если представить себе подлинную музыку, а не ритмические выкрики или вой рогов – может быть у орка?! То, что Море – не единственное, тоже никогда не пришло бы ему на ум. Рек или лесных озёр могло быть сколько угодно, но ещё одно Море? Не на западе, а на востоке? Но разве он поверил бы, что в Заморье могут жить люди?!

Борух уходил скоро, но гордо и спокойно. Он не позволил изгнать себя и не бежал, но следовал зову Моря. По пути он осознал, что злость его была беспочвенна: решение людей Заморья его уничтожить и согласие рыбаков он только вообразил. Капитан Анардиль всего лишь предположил, что он, Борух - злое создание. Ну да, на самом-то деле он – дитя Света и прекраснейшее из всех разумных существ, а его в злые создания зачислили. Есть от чего взбеситься. Борух рассмеялся – и тем подвёл черту под последним, весьма долгим, отрезком своей жизни.

Вновь выйдя к Великой Реке, он заночевал на самом берегу. Уснул крепко – приучился за столетия спокойной жизни у Моря – и пробудился, окружённый Смуглолицыми в красных кафтанах. Едва дёрнулся, как двое из них выхватили у него лук и нож, другие же скоро обыскали, нет ли иного оружия, и скрутили верёвками руки. После его усадили в кожаную лодку и пересекли реку, а там погнали к северу.

Скоро Борух понял, что его не убьют, однако особой радости от того не испытал. И потому, что гнали его вдоль чёрного хребта, один вид которого подавлял. Таких неприступных, мрачных и зловещих гор Борух ещё не видал – если не считать ближайших к Ангбанду. Подобное сходство более чем тревожило и угнетало. И, конечно, потому что из-за своей беспечности лишился свободы и вновь стал рабом.

Люди в красных кафтанах продали его другим Смуглолицым – всадникам в чёрном с лиловыми узорами и широкими поясами того же цвета. Лбы их украшали золотые подвески в виде двух соединённых полумесяцев, рога которых смотрели вверх и вниз, руки - браслеты.

Всадники цокали языками, оглядывая раба. Один, совсем молодой, с тонкими усиками, разжал ему челюсти, как прежде Фархунд, и хмыкнул, увидев клыки. Наконец ударили по рукам и вновь погнали на север, порой подгоняя хлыстами. В таком положении орк ещё не оказывался: в Ангбанде его не раз били, но не скручивали и не гнали на работы вот так. Он был рабом, но пленником – ещё никогда.

- А ведь мне нравился Ульфанг, - пробормотал он на восточном наречии, одновременно желая быть понятым и не понятым. – И народ ваш нравился, интересный народ…

На него цыкнули, велев заткнуться – понять это было легко, хотя язык за прошедшее время несколько изменился. Смуглолицый с тонкими усиками долго не отводил от него тёмных блестящих глаз и всё похлопывал рукой по своему хлысту. Лицо его оставалось непроницаемым. Должно быть, ждёт ещё какого нарушения или ошибки, чтобы ударить как следует, по старой памяти решил орк. Как бы он хотел никогда не возвращаться к этой старой памяти!

На очередном привале его осмотрели вновь. Тот, с усиками, указал на перекрученные руки, сильно затёкшие за время пути. Частью из слов, частью из жестов Борух понял – он опасается, что раб из-за чрезмерно тугих верёвок вовсе лишится рук и не сможет работать. Развязывал и связывал заново он сам, пока ещё двое держали кривые клинки у шеи Боруха. Теперь руки его были связаны куда слабей, и не за спиной, а впереди. Будь орк на его месте, он никогда не связал бы так пленника – тем более пленника с такими зубами. Когда на ночёвке тот же молодой Смуглолицый заметил что-то подозрительное и увёл за собой караульных, бросив Боруха без присмотра, тот окончательно счёл его заносчивым олухом. Конечно, он перегрыз не слишком-то крепкие верёвки и тихо сбежал на север, куда его и хотели погнать, в надежде, что именно там искать не станут.

В самом деле, рабовладельцы его не преследовали. Повернув к востоку, он изумился, как всё удачно сложилось: сама судьба вела его – пусть столь неприятным способом – именно туда, куда он стремился. А затем он вернул и свободу благодаря этому молодому всаднику, который…

…Сделал всё возможное, чтобы он, Борух, мог сбежать, сообразил он. Быть может, ещё и направил других поискать его на юге или востоке.

Нет, всё-таки в людях было нечто удивительное, к какому бы народу они ни принадлежали.

0

19

14. Море Рун

Увидев вдали море, окаймлённое где камнями, где травами, Борух мысленно поблагодарил того всадника, без помощи которого до него бы не добрался. Оно притягивало, и всё же он не мог заставить себя подойти вплотную. Охватившее его чувство походило на то, что он испытал, когда песня Государя Нарготронда открыла ему Заморье: он не смел подойти. Восточное море не было так величественно и безмерно, как оставленное им, и на него не ложился отсвет незримого Заморья. Здесь было нечто скрытое, некая глубокая тайна, коснувшаяся Боруха с первого же взгляда - она и вызывала неясный трепет.

Уснув вблизи берега, он почти сразу пробудился - отнюдь не от чувства опасности. Сон был поразительно кратким и загадочным. Обыкновенно Боруху снились либо картины прошлого, либо причудливое совмещение разных воспоминаний, либо то, чего он наяву ожидал с надеждой или страхом. Но такого он и не помнил, и не воображал.

Он стоял на корточках, прижимаясь коленями к крутому зелёному холмику, перед тёмной – стеной не стеной, гранью не гранью. Скорей всего, вертикальной завесой, быть может, и магической. Разглядеть её не удалось: весь сон длился лишь мгновенье. Когда же Борух уснул вновь, ему привиделись Туллин и Анардиль, сидящие рядышком на берегу Моря.

Хотя, живя среди людей, он и приучился спать ночью, более естественным для него был иной ритм. К тому же ночью легче было слышать мелодию Восточного моря. Было в его тайне что-то ночное или сумеречное... Днём же Борух то просыпался, то засыпал. Иногда непонятный сон повторялся, а по прошествии времени даже чуть удлинился.

Завеса не была неподвижна. Она дрожала и колебалась, и сквозь неё размыто мерцали огни звёзд.

Значение сна Борух не мог разгадать; между тем разгадка казалась ему необычайно важной для всей его жизни. Следуя тому, что подсказывал сон – и, как он считал, Восточное море через него - он еженощно всматривался в звёздное небо подолгу, как никогда прежде. Оно всякий раз заново восхищало и изумляло, но не давало ответов.

Прошло ещё время, прежде, чем он различил сквозь завесу зыбкие контуры склонившейся к нему невысокой фигуры, скорее всего, сидящей. И ещё время, прежде, чем непрестанные колебания начали успокаиваться, и он на мгновенье увидел, что за завесой – эльф. Пробудившись, Борух вновь и вновь представлял себе мягкие черты смугловатого лица, скорее круглого, чем овального, ясные зелёные глаза, полные мудрости и покоя, изогнутые словно бы от удивления тонкие брови, чёрные волосы, блестящими волнами спадавшие на плечи. Ниже всё расплывалось от дрожания завесы, но увиденного было довольно. Борух должен был найти его. Конечно, с кем ещё связывать надежды на обретение новой музыки и света, как не с эльфами!

В его поисках Борух медленно обходил берег - и в самом деле встретил эльфа, правда, с иными чертами лица, но чем-то сходного с приснившимся: черноволосого и зеленоглазого, с несколько смуглой кожей. Его волосы охватывала широкая полоса коры с вытисненными на ней звёздами и листьями. Такой же узор украшал ворот и рукава коричневой куртки, укреплённой вшитыми в неё пластинами. И эльф этот с самым решительным видом сжимал в руках копьё.

Борух отбросил новый лук - после пленения никакого оружия у него не осталось - и поднял руки, показывая открытые ладони. Если уж людей это могло остановить, эльф тем более не станет нападать на безоружного.

Тот, с силой поставив копьё на землю, брезгливо поморщился. Вроде как о такое ничтожество и рук марать не хотел. Как видно, он принял мирный жест за проявление трусости. Как будто перед ним прежний Шкура!! Желая доказать, что это не так, Борух произнёс на белериандском:

- Я не хочу тебе зла. Поверь мне. Вы, эльфы, для меня…

Он замялся. Как оказалось, помехой ясному выражению мыслей и чувств бывает не только их недостаток, но и избыток. Не найдя подходящих слов, Борух приложил руку к груди, а затем подбежал к самому морю. Трепет побудил его опуститься на колени. Зачерпнув воды, он омыл ей лицо, несмотря на возгласы эльфа – вначале гневный, затем изумлённый – и лишь затем обернулся.

В широко раскрытых зелёных глазах не осталось ни гнева, ни презрения – их вытеснили потрясение, ужас, боль и жалость, такая острая, что Боруху подумалось: должно быть, для эльфов жалка не только его ангбандская жизнь, но и нынешняя. Эльф пристально смотрел в его глаза - как ощутил Борух, желая быть понятым, однако не говоря ни слова. По давним слухам, эльфы умели общаться и не раскрывая рта. Борух сам, как мог, сосредоточился на попытке услышать чужие мысли. Это оказалось трудным, словно расслышать разговор за стеной или сквозь толщу воды: он воспринимал лишь отдельные, ключевые, слова и образы.

Другое… ты был другим…

Борух кивнул несколько раз подряд, обрадованный пониманием. Этот эльф узнал в нём не просто орка, но орка изменившегося, несходного с собой прежним!

Вода… проснуться… пробуждение… похищение… всадник… тьма… тёмный всадник…

- Как, откуда?! – поражённо спросил он после кивка. Неужели эльфы могут как-то узнавать о событиях, случившихся вдали от них? Эльф на миг прикрыл глаза, словно ему было тяжело убедиться в своей правоте.

Думал… звери… волшебные звери… заколдованные звери…

- Что это значит? Я не понимаю тебя. Объясни словами. Не мыслью, а языком.

Эльф сосредоточенно слушал, словно и ему было трудно понять Боруха, а затем заговорил на незнакомом наречии. У нолдор был свой язык, но они хорошо знали и белериандский, как и лесные эльфы; а что если этот, живущий на востоке, понимает его плохо? Боруху слова эльфа были вовсе непонятны.

- Ты можешь спеть об этом? Я лучше пойму песню или музыку.

Для большей ясности Борух задвигал губами, как будто поёт, затем попытался действительно запеть – о добром ветре и хорошей погоде, и оборвал песню на полуслове, досадливо махнув рукой.

- Не могу я петь по-настоящему, - пожаловался он и указал на эльфа, - ты, конечно, можешь, а я – нет.

Меж бровей эльфа резче обозначилась складка, а затем он запел. Перед Борухом проплыли образы: поверхность воды меж скал, ясные звёзды, тени, скользящие среди них. Мелодия была совсем проста и вместе с тем было в ней что-то невыразимо глубокое, древнее, быть может, вечное. Так проста ровная голубизна ясного неба или солнечный луч. Борух зачарованно слушал, в конце начав взмахивать рукой в такт: он ощущал непонятное, невозможное единство и с песней, и с певцом, лицо которого теперь выражало скорбь и муку.

Имя… память… помнишь ли имя…

Чёрный задумался. Борух было его именем среди людей. Тогда - Борг? Или лучше перевести его на эльфийский?

- Морн, - неуверенно произнёс он. И имя неправильное - так Чёрного никогда не звали, и перевод неправильный - не на местный эльфийский, а на белериандский. Но ничего лучше он не мог придумать.

- Морвэ, - прошептал его собеседник, закрыв лицо руками; когда он отнял их, в его глазах стояли слёзы. Борух понял, что нечаянно угадал имя самого эльфа - снова тёзки, как Бор! Но отчего удачная догадка заставила его плакать?

Вода… больше нет воды… есть память… помнишь меня…

- Подожди. Мне нужно время, - ответил Борух. Так они встречались прежде?! Он счёл, что вспомнит об этом легче и быстрее, чем разберётся с нехваткой воды. Правда, он всегда более обращал внимание на нолдор. В боях с ними сталкивались чаще всего, они же были самыми опасными. И самыми мудрыми и прекрасными. Это же, вероятно, был лесной эльф. Для начала Борух перебрал в памяти годы в лесах за Синими Горами – нет, там они не встречались. Последняя Война? Тоже нет.

Углубление в прошлое обожгло непрошеной болью. Был ли этот певец одним из тех, чей дом в Белерианде помог разрушить Чёрный? Одним из тех, чьих друзей и родичей он убил? А, может быть, сумевшим бежать пленником, на котором Шкура проверял оковы? Или именно он водил его на допросы в крепости Волчьего Острова? А, может, эльф помнит его по Ангбанду?

Борух замотал головой, более не желая вспоминать, где же они встречались. Слёзы всё равно выступили и на его глазах и лишили его голоса.

Зло… не причиню зла… не могу видеть… боль… слишком больно видеть… время… не теперь… позже…

Морвэ развернулся и скоро скрылся в прибрежных кустах. Борух же рухнул в траву. Он, наконец, понял: Морвэ узнал в нём того, кто некогда принёс ему боль и горе. И не стал мстить, даже разговаривать не сразу отказался – непостижимо, невозможно!

Изумление не могло угасить жгучей боли и ненависти к себе, каких Чёрный ещё не испытывал. Прежде, когда он бывал сам себе противен, всё же было легче – тогда ему были отвратительны все орки вместе, и уж потом - он сам как один из них. В Дориате он страдал от своего безумия, от того, что сам себя лишал того, чем дорожил и о чём мечтал. В Гондолине – более думал о том, что сделала с эльфийским городом ангбандская армия, а не он сам.

Сейчас же увидел иное. Всё, что он сотворил с теми эльфами, которыми так восхищался, которым был так благодарен, которым был обязан лучшим в своей жизни. Не орки или слуги Моргота вообще – а именно он, Борг, делал всё возможное, чтобы убедить Ульфанга их предать, это он убивал и мучил их... И людей, которые подарили ему годы спокойной жизни, так хорошо отнеслись к нему и многому научили, тоже. Казалось бы, давно оставленные позади Ангбанд и служба Морготу вновь ударили его - иной стороной, чем прежде. После пережитого в последнее время он куда лучше понимал, каково было пленникам, и тем, кого без вины обрекали на медленную смерть, и тем, кого хватали всем скопом, и беженцам и погорельцам, лишённым родных домов, и тем, чью мирную жизнь разрушали вторгшиеся орки, насильно разлучая с близкими…

Боль стихала лишь на время, и вновь и вновь возвращалась. Время не стирало её, напротив: вспоминалось и открывалось всё больше и больше зла, которое он причинил. Пробуждение от снов про Ангбанд и войны Белерианда теперь приносило не облегчение, а муку.

Борух попробовал сосредоточиться на том сне о звёздной завесе, на образе круглолицего эльфа – наверняка он принадлежал к тому же народу, что и Морвэ. На некоторое время удалось собраться. Осторожно приблизившись к эльфам, слушая и смотря издалека, Борух узнал, что Морвэ главенствует над другими, живущими у Восточного моря, и услышал новые песни. Эльфа из сна он среди других не приметил, а однажды подошёл чуть ближе, чем стоило. Морвэ с болью в глазах оглянулся на него, и Борух долго бежал без остановки. Он наконец понял одну из людских странностей: оттенок печали или горечи в просьбах о прощении, который мешал понимать их как обычай, способ примириться или простое признание ошибки. И ещё фразу: "Как я буду смотреть ему в глаза после этого? Я же со стыда сгорю!"

Тогда Чёрный стал вспоминать лучшее, счастливое, надолго уходя в воспоминания. Пока от труб воинства Заморья не переходил к собственным действиям на Последней Войне, от музыки Дориата к приведённым им же в лес волколакам, от Химринга – к учинённому без всякого приказа разрушению, от цветов и сосен - к убитой эльфийке.

Вернувшись к началу, он на время обрёл покой и временами буквально жил одними видениями Минас-Тирита, Нарготронда и Заморья. Тогда он, напротив, немного продлил жизнь Менестреля своим молчанием. Но не спас же! Всё равно он умер. Вспоминая об этом, Борух переходил к иным воспоминаниям - и всё повторялось.

Отвлечься, вглядываясь и вслушиваясь в мир, тоже не удалось надолго. Сначала эльфы и их песни, а потом и всё вокруг вызывало те же мучительные воспоминания. Не то что эльфам в глаза - он стыдился смотреть на воду, траву, птиц. Казалось, на каждом шагу он сеял вокруг себя смерть, мучения, рабство, разрушения, безобразие. Совсем как Моргот, которого он ненавидел и проклинал, просто сил и знаний у орка было куда меньше. Впору было проклясть себя самого – по-настоящему. Но ни это, ни что другое ничего бы не исправило.

Эта пытка правдой длилась десятилетия. Вновь, как когда-то, орк желал вернуться в прошлое. Конечно, не к ангбандской жизни, но к той, что он вёл в лесах или рядом с людьми. Зачем он искал большего – разве так уж плохо ему жилось?! Вновь он хотел не видеть, не слышать, не знать, не понимать. И подолгу лежал недвижно, вжавшись лицом в землю, крепко зажмурившись и стиснув руками уши.

Настал день, когда он вновь пожалел о своём долгожительстве. Зачем его не убили раньше – люди Заморья или, напротив, рабовладельцы-Смуглолицые?! Он уже начал обдумывать, как поступить, чтобы его убил кто-то из народа Морвэ - намеренно или случайно.

Тогда-то ему вновь привиделся круглолицый эльф. Сон был дольше, чем прежде, и Борух с изумлением осознал, что эльф смотрит прямо на него. Не только без гнева и презрения, но и без горечи, и без жалости. Спокойно созерцает, как цветок или ручей, вдумчиво вглядывается и чутко вслушивается. И, самое поразительное – при этом всё понимает и всё знает о нём.

Размышляя, как это возможно, Борух словно очнулся от наваждения. Наваждением было, конечно же, не осознание того зла, которое орк в самом деле совершил – много большего, чем всё, чем он мог бы похвалиться. Но безнадёжное погружение в тёмные страницы прошлого и в свои страдания, утрата способности ценить то, что было ему дано, да и просто жить в настоящем и устремляться в будущее, тоже было родом безумия и разрушения – саморазрушением. Да, осознал Борух, в такой мрак его погрузили те злоба и страсть к разрушению, что продолжали в нём жить - и сейчас обратились на него самого. Не один стыд и не открывшаяся правда.

Да и правдой она была лишь отчасти! Прошлое Боруха не было единым уродливым комом, слепленным из крови, грязи и черноты, как казалось в это время, но дорогой, которая с течением времени становилась всё светлей. Разве можно сравнить его жизнь в Ангбанде и у Моря?! И он хотел умереть, прервав этот путь?! В самом деле, безумие, только по-новому проявленное. И какое невыносимо долгое - словно кто-то так отыгрывался на орке за всех, кого он в последние века не убил, не замучил, не сковал кандалами.

В сердце Боруха вновь зажглась надежда вместе с желанием жить - жить по-настоящему, возможно полней, а не как-то существовать. Он словно достиг дна и оттолкнулся от него, устремившись вверх, к небу. Но то движение было очень медленным. Сломать, как он знал, всегда можно быстрей и легче, чем починить; ещё дольше - ждать, пока раны затянутся сами. Лишь постепенно он возвращал себе утраченное, обретавшее теперь новую глубину - и видимый и слышимый мир, и светлые воспоминания, одно за другим. Мешала выздоравливать всё та же злость, зато помогали сны, навеянные загадочной музыкой Восточного моря. Не в неё ли вслушивался задумчивый незнакомец?

Нет, неожиданно для самого себя ответил Борух. Вслушивался, как и всматривался - в него самого. В "его собственную музыку", в ту, искать которую он шёл сюда по зову Великого Моря.

Расслышать её он так и не сумел. Зато, наконец, разглядел приснившегося эльфа целиком. В руках он держал деревянную рамку с натянутыми струнами - некогда такие инструменты, случалось, доставались оркам среди прочей добычи. Их всегда ломали, не видя в них никакой ценности. Не видели орки нужды и в том, чтобы узнать название этого предмета. Именовали "проклятой штуковиной" или чем похлеще. Борух не встречал его ни у Смуглолицых разных племён, ни у рыбаков. А в этом инструменте и в личности эльфа - опять менестреля! - несомненно, и был ключ, разгадка повторяющихся снов. О том и о другом мог знать кто-то из народа Морвэ - или он сам.

Морвэ, несмотря ни на что, не питал к нему ненависти, а на прощание сказал, что ему нужно время. Быть может, времени прошло достаточно? Но искать эльфов Борух решился далеко не сразу, страшась возвращения боли. А решившись, от стыда не мог подойти близко. Требовалось же не только подойти, а именно смотреть в глаза вождя восточных эльфов - чтобы понять его мысленную речь.

Новая встреча, конечно, не могла потрясти Морвэ так же, как первая. В его взгляде более всего читалась та же острая жалость, пронизывающая насквозь и вместе с тем необычайно сближающая их. Боруху почудилось, что Морвэ мог бы относиться так и к другому эльфу, скажем, искалеченному и сломленному пытками. Не останавливаясь на этой нелепице, он постарался объяснить Морвэ, что он хотел бы видеть одного из эльфов его народа. С искомым инструментом было трудней - как объяснишь, если сам едва понимаешь, что это такое?

Родич?..

Уловив мысленный вопрос, Борух пришёл в недоумение: откуда бы у него родичи среди эльфов?! Но что-то очень близкое и впрямь ощущалось в этом лице из сна. Более близкое, чем в Государе Нарготронда, на которого он всегда смотрел снизу вверх. Более близкое, чем в Туллин когда бы то ни было. И этот взгляд, и эта помощь - непонятная, но действенная.

- Друг, - помедлив, ответил он, вновь ясно представив облик менестреля и созерцателя, и размышляя, как лучше описать его.

Нет… не знаю… не видел…

Похоже, эльфы умели не только передавать свои мысли другим, но и видеть чужие воспоминания! И среди народа Морвэ круглолицего менестреля не было. Где же его искать? А вдруг он вовсе и не эльф, а дух Восточного моря? Должны же быть светлые духи, которые служат Повелителям Заморья, как есть тёмные. И, может быть, некоторые из них имеют эльфийский облик. Такие больдоги наоборот. Борух поднял голову, подставив лицо дождю: так лучше думалось.

Вода… любишь воду… песни… раньше… третий… эльфы…

Насчёт третьего эльфа, который был раньше, Борух ничего не понял, но и воду, и песни он в самом деле любил и потому кивнул. Некоторое время он молчал, не зная, о чём спрашивать: об этом "третьем"? об инструменте? о сне? о духах моря? о самом Восточном море? или о том, что значил зов Великого Моря? Его всё больше тяготило сознание того, что он ищет знаний и помощи у того, кому некогда причинил зло; он видел, что продолжение разговора тягостно и для эльфа. Наконец, он понял, что должен сделать. Сосредоточившись, чтобы быть понятым верно, Борух выговорил:

- Прости меня.

В отличие от далёкого дня, когда Чёрный с такой же просьбой обращался к Повелителям Заморья, сейчас он жаждал именно прощения - не как условия исполнения своих желаний. И почти не верил, что это желание исполнимо, но иначе - не мог. Если бы его не настигло то безумное отчаяние и ненависть к себе, эти слова прозвучали бы много раньше. Как только Борух осознал свою вину перед Морвэ и другими.

Эльф прерывисто вздохнул, собираясь с силами.

Смерть… убийство… убивал эльфов…

- Да. Прости меня за всё, - он пал ниц, как перед Повелителями Заморья, потом поднял голову, чтобы по-прежнему смотреть глаза в глаза.

Нет… не прощу…

Борух так стиснул зубы, что, казалось, они сейчас раскрошатся.

Не прощу… того, кто сделал тебя… сделал с тобой… встань… неправильно… рабы… эльфы не должны… встань…

Значит, его - эльф простил?! Почти невозможное исполнилось сразу же?! А не простил - того, кто сделал его таким. Кто создал орков. Из-за кого столько мучились и он, и другие - пусть это и не снимает вины с самого Чёрного за то, что он совершил по своей воле.

Он поднялся с колен, чего почему-то настойчиво требовал эльф, и проклял Моргота. Отойдя немного, обернулся и простился на человеческий лад, помахав Морвэ рукой. Последние его слова вдруг сложились в голове Боруха во что-то немыслимое: Морвэ велел ему встать оттого, что на коленях стоят рабы, а эльфы так не поступают. Он призывал его, орка, следовать эльфийскому обычаю! Быть может, это стоило понимать как условие: "ты можешь общаться с нами, если будешь поступать так же, как мы, избегать того, чего избегаем мы"? Но этот плод висел слишком высоко для Боруха. Да и об эльфийских обычаях он знал мало. Всё это требовало долгих раздумий.

По прошествии некоторого времени Борух вновь пожелал встретиться с Морвэ. Вождь не был один - его окружала группа эльфов. Неподалёку малым лагерем в десяток шатров расположились Смуглолицые. Общаться с людьми эльфы не стремились, но, казалось, соседство их не слишком тревожит: как видно, оно было привычным. Но когда из центрального шатра вышел бородач могучего сложения - судя по количеству украшений, тоже вождь - и направился прямо к эльфам, они неодобрительно зашептались.

Морвэ обратился к нему с неприязненными вопросами. Как оказалось, люди нарушили давнюю договорённость не вмешиваться в дела друг друга и держаться на условленном расстоянии. Борух пожалел, что ни разу не пытался заговорить с эльфом на ином языке, кроме белериандского: им было бы куда легче общаться! Правда, в главном они и так прекрасно поняли друг друга…

- Старые вожди, установившие обычай, были глупы. Они не знали Великого Тхару, Властелина Камня и Железа. Он обещал нам защиту от ваших чар, и вы нам больше не страшны. Склонитесь перед Властелином Камня и Железа - или убирайтесь отсюда!

- Это наши земли и наши воды, - с едва сдерживаемым гневом ответил эльф. - Мы позволили твоему народу, в те дни - оборванным бродягам, жить здесь после Великого Разрушения, в память о тех людях, что были нашими друзьями. Но условия ставим мы, а не вы, рабы Тьмы!

Раб он Тьмы или нет, не стоило Морвэ так разговаривать с этим человеком, встревожился Борух, это же опасно.

В следующий миг бородач гортанно закричал, вскинул руку, подавая знак своим людям, и они высыпали из шатров.

Ещё через миг всё смешалось: в эльфов полетели длинные копья, в людей - и копья, и стрелы, сверкнули кривые клинки, вдали послышались крики, на подмогу своим из засады выбежали ещё люди, куда больше числом, эльфийский рожок позвал на помощь своих, Борух, отыскав кремень, ползком подобрался к шатрам и поджёг их, из шатра выбежал объятый пламенем мужчина, стонали раненые, хрипели умирающие, Борух забрал у мертвеца ненужное ему копьё и метнул в спину одного из Смуглолицых, из шеи их предводителя торчала стрела с белым оперением, ветер пах кровью, дымом и яростью, побежавшее по траве пламя гнало людей на восток, эльфы метались туда и сюда, сбивая его…

Наконец, всё затихло. Уцелевшие эльфы, которым победа досталась дорогой ценой, пели над ранеными, оплакивали погибших и печально совещались между собой. Наречия их Борух так и не успел выучить. Зато он прекрасно понимал, что бежавшие от огня приведут за собой других - мстить, и думал, что как раз об этом совещаются эльфы.

Он больше не хотел оставаться у Восточного моря, хотя в той части берега, где он жил в последнее время, Смуглолицые не бывали. Здесь больше не будет так, как прежде. Эльфы оставят эти места или вступят в настоящую войну с людьми. Не будет больше и мысленных разговоров, таких трудных и таких важных.

Потускневшие глаза лежащего на боку Морвэ смотрели на него без гнева и без жалости.

Примечание:

Из-за неполноценного осанве и слишком разного опыта Борух и Морвэ часто неверно понимают друг друга.
"Вода… проснуться… пробуждение… похищение… всадник… тьма… тёмный всадник…" - Морвэ спрашивает, был ли Борух одним из квенди, жившим у Вод Пробуждения и похищенных Чёрным всадником - принимая Боруха за его искалеченного предка. Борух же думает, что Морвэ прозрел только что случившееся с ним - пробуждение у реки, похищение Смуглолицыми и продажу как раба всадникам-Смуглолицым.
"Думал… звери… волшебные звери… заколдованные звери…" - Морвэ пытается объяснить, что прежде считал орков заколдованными зверями и только сейчас понял, что они созданы из похищенных квенди. Борух совершенно не понимает его в этот момент, хотя и задумается об этих словах позже.
"Имя… память… помнишь ли имя…" - Морвэ, живший у Вод Пробуждения, спросил о том, узнаёт ли его Борух, помнит ли его имя. И когда Борух "почти вспомнил" (на самом деле случайно угадал) - решает, что перед ним - его былой друг, искажённый тёмными силами до неузнаваемости.
"Вода… больше нет воды… есть память… помнишь меня…" - Борух думает, что Морвэ сообщает ему о нехватке воды и спрашивает, помнит ли он его; на самом деле смысл переданного - иной: "Вод Пробуждения больше нет, но память о них здесь сохраняется. И ты - тоже помнишь, и помнишь меня..."
"Зло… не причиню зла… не могу видеть… боль… слишком больно видеть… время… не теперь… позже…" - "Я не причиню тебе зла, но мне слишком больно видеть тебя. Быть может, позже..."
"Вода… любишь воду… песни… раньше… третий… эльфы…" - "Так ты любишь воду и песни? Ты прежде принадлежал к третьему народу квенди?"
Дальнейшее Борух понимает верно.  Но оба, и полуисцелённый орк, и вождь авари ошибаются, думая, что прежде встречались.

0

20

15. В холмах, что будут зваться Бурыми

По крайней мере, Морвэ был отмщён, и немного легче становилось оттого, что Борух сам участвовал в этой мести. Последнее, что он видел на берегу Восточного моря - как эльфы собирают камни и укладывают кольцом вокруг тела Морвэ. Сам он, должно быть, уже летел на запад, к Великому Морю и Заморским горам…

Борух сорвался с места, хотя мало было надежды нагнать бесплотный дух и вовсе не было надежды его увидеть. Он желал хоть что-нибудь сказать на прощанье, и никак не мог найти слов, пока наконец не выкрикнул:

- Морвэ, ты не должен был умереть, ты должен был жить! Это я должен был умереть, о тебе весь народ будет плакать, а я…

А он, даже помогая эльфам, едва не выжег часть их земель, оставив от всей их красоты, от трав и кустов, цветов и бабочек одну золу. Эльфы едва остановили пламя! Просто не подумал в ярости, хотя осторожности и способности просчитывать свои действия не утратил. Подбираясь к шатрам, Борух верно оценил и меру опасности для себя, и сухую погоду, и силу и направление ветра, дувшего в сторону от него и от эльфов, и подобранное копьё бросал - сзади, и верно придумал, как нанести врагам наибольший вред. А вред, что мог причинить отнюдь не врагам - осознал лишь сейчас. Хорошо хоть, не желал его; а прежде - и желал. От того зла, что некогда причинил Морвэ, должно быть, и удовольствие получал. Это он должен был умереть…

Он вновь проваливался во мрак отчаяния, но на сей раз скоро справился с ним, хотя боль потери и отнимала силы. Теперь он знал противоядие: напомнить себе о том, как переменился он сам и его жизнь, а затем и обо всём лучшем в ней. А тем чёрным мыслям поддаваться нельзя, и прятаться от них тоже никуда не годится. Он из-за этого эльфов не мог видеть! Чем бы это обернулось, если б он и дальше прятался от правды, пытаясь не видеть, не слышать, не знать? Новой ненавистью - теперь за то, что эльфы самим своим видом причиняют боль, напоминая о том, что он творил?!

Понимание как лучом высветило дотоле тёмный уголок души. Именно за это когда-то и ненавидел, да и другие орки тоже - даже тех эльфов, что становились рабами и лазутчиками Твердыни! Шкура по-настоящему возненавидел эльфов с тех пор, как впервые убил одного из них, и дальше словно двигался по замкнутому кругу - из которого другие орки так и не вырывались. До того столь жгучей ненависти, которую мог превозмочь лишь страх смерти, не было.

Конечно, он ещё орчонком заучил, что эльфы - злейшие враги, и их надо убивать, иначе убьют и замучат тебя самого - этот страх тоже порождал вражду. Как в том бородаче, осознал Борух. И его угрозы и требования, и само нападение вызваны страхом - куда более сильным, чем опасения рыбаков. Словно он полагал эльфов способными напасть на самих Смуглолицых, если что. Но и сам вид эльфов с первого взгляда вызвал в Шкуре злость - отчего? Углубившись в отброшенное за ненадобностью прошлое, Борух ответил: оттого, что подчёркивал его уродство. Орки и всё красивое старались изуродовать - от чистых ручьёв до эльфийских мозаик.

Но для этого нужно отличать прекрасное от безобразного. А для того, чтобы прятаться от осознания вины - и доброе от злого. Получается, о добре и красоте Шкура знал и до песни Государя Нарготронда - хотя был совершенно уверен, что всё это эльфийские басни? А не был ли тогдашний его ужас перед светом - ужасом перед правдой о собственном зле, уродстве и убожестве, правдой, осознание которой его бы просто убило?! Только песня открыла орку не эту жестокую правду, а иную, и он не умер, а откликнулся. В нём - в тогдашнем Шкуре! - нашлось чему откликаться.

Боруху открылась одна из граней того, что он утратил, когда оборвалась песня Менестреля: он не был созданием Тьмы по своей сути. Пусть его предка слепил Моргот, но не из ничего же!

"Заколдованные звери".

Ну конечно! Клыки и когти, и повадки хищника, и то, что ему нравились леса. Лесной зверь, изначально красивый, здоровый и незлой, часть общей гармонии леса, часть единой, невыразимо сложной музыки мира, о существовании которой Борух догадался у Моря. Причём зверь полуразумный, знающий разницу между хорошим и дурным. Подобием разума обладали волколаки и гигантские пауки из злых созданий и, как он слышал, орлы и отдельные псы из светлых. Большее в него, как видно, вкладывали: или тёмные духи, или эльфы.

Вот что увидел в нём Морвэ, и как лесной эльф - пожалел того зверя, каким он мог бы быть.

Вновь вернувшись мыслью к гибели Морвэ, Борух пожалел, что не может положить свой камень к тем, что складывали эльфы, и прийти к этому кургану не сможет. Он собрал горкой немного камней - как будто дополняя курган, пусть и на расстоянии. Подумал, не сложить ли настоящий курган Государю Нарготронда - прежний, если он и был, давно разнесло волнами и течениями. И вспомнил, впервые за долгое время, его слова о возвращении: многие века уже прошли! Когда именно должен был вернуться дух в своём прежнем обличье, надолго ли и где его искать, Борух не имел ни малейшего понятия, а всё равно это утешало.

Искал он пока лес - раз выяснилось, что настоящее его место именно там. И найдя, вновь жил один, как в первые века после Великого Разрушения - как назвал гибель Белерианда Морвэ. И как тогда - вспоминал и созерцал, и изумлялся многому, и просто жил. Леса, которыми сплошь поросла обширная холмистая равнина, были не так густы, как оставшиеся за высоким хребтом Серых гор, но главное - сам он отличался от прежнего.

Теперь он порой улавливал если не мелодию леса в целом, то отдельные слагающие её голоса. И терпеливо, как охотник из засады, наблюдал за поведением разных зверей, после долго размышляя об их свойствах и нравах, о том, чему бы стоило у них поучиться. Иногда подражал звериным голосам или же движениям - стараясь бегать на четвереньках как волк, копать нору как барсук, лазать по стволу и перебираться с ветки на ветку как белка. Как-то принялся бегать, размахивая руками как крыльями, а потом, вообразив себя со стороны, долго смеялся: кем бы ни были его предки, летать они точно не умели! Обогатились и его воспоминания: разве поверил бы только освободившийся от власти Ангбанда Чёрный, что он будет веками жить среди людей, больше того - будет беседовать с эльфом, и между ними возникнет некая близость! А Море! Его можно было вспоминать бесконечно и бесконечно разгадывать. И Восточное - тоже.

Лес он в беспричинной злости уже не портил, даже на охоте всё реже бывая кровожадным. Чаще рождавшаяся в нём злость теперь обращалась на себя или своё. Сколько раз приходилось заново делать копьё, восстанавливать размётанный шалаш, добывать шкуры на новую одежду! А то - снова жизнь меркла, начинала предоставляться сплошь постыдной и отвратительной, и казалось, всё: лес, небо, солнце - отвергает и проклинает злое создание. Тогда он от стыда и отчаяния зарывался в землю, чтобы и солнце его не видело, стискивал голову, скрежетал зубами - не позволяя этому, однако, заходить слишком далеко или затягиваться. Борух сознательно допускал, чтобы злость, которую он не мог в себе истребить, выражалась именно так, а не обращалась вовне: учинение новых безобразий принесло бы ещё бóльшие страдания.

Заскучав, Борух пускался на поиски людей - сначала осторожно присматриваясь и прислушиваясь к языку: как он убедился, разговор, начатый на их собственном наречии, а также подражание обычным жестам и позам всегда сильно влияли на отношение людей к чужаку. Помогало и то, что Боруха чаще всего и принимали за человека. То ли из-за того, что он во время своих помрачений стискивал голову, то ли ещё от чего, его уши плотней пристали к голове и не были видны из-под волос без всяких повязок. Подолгу жить среди людей, однако, мешали всё те же припадки отчаяния, когда он от стыда никого не мог видеть и сбегал откуда угодно. Мог бы, конечно, возвращаться, как после побегов в свою бытность гонцом. Но, во-первых, людям пришлось бы объяснять причину побега, а во-вторых, для лесного зверя по натуре и естественно вернуться в лес…

Как-то ранней весной на лесную опушку явилось незнакомое Боруху создание. Высокое как тролль, но совсем непохожее на неповоротливого, словно грубо отёсанного тролля - гладкокожее, со стройным длинным телом, которое плотно облегала серая одежда, со множеством тонких и гибких пальцев на сложенных "лодочкой" руках, и продолговатой головой, над которой метёлкой торчали волосы, вверху завиваясь кудрями. Когда это существо, походившее и на человека, и на ходячее дерево, приблизилось, Борух понял, что это - женщина. Несмотря на явственное сродство с лесом, она так и остановилась на опушке. Женщина-дерево обошла её, раскрыв пальцы, и роняя в землю семя за семенем.

Следом за первой явились и другие, и схожие, и несхожие с ней - всё одни женщины. Те уже заходили глубже и начали непонятный труд, заботливо поглаживая деревья и кусты или подолгу глядя на них. Голоса их звучали редко и тихо, но подолгу не смолкали. А лес они - только пришедшие! - оглядывали по-хозяйски. Борух опасался их великанского роста и силы. Завидев вдали одну из древовидок, как он прозвал их про себя, Борух укрывался в ближайшей пустой норе или почти мгновенно взбирался на высокое дерево - подражание зверям сделало его тело послушней. Он и молодым орком умел метко стрелять и бесшумно подкрадываться, теперь же удивлялся былой угловатости вроде бы точных движений, их рваному, сбивчивому ритму - оттого оркам и требовался барабанный бой или примитивная песня, чтобы двигаться не вразнобой.

Перемены он заметил тем же летом и осенью: всюду, куда проникал хоть луч солнца, выросло множество ягод - к удовольствию птиц, белок, медведей и Боруха. На опушках и полянах дружно проклюнулись новые ростки. Каждая дикая яблонька, груша, рябина была усыпана необычно крупными плодами, созрело и множество орехов. Тополя, липы и ясени, напротив, точно позабыли о поре цветения, хотя и не казались спящими, как зимой. Скорей они собирались с силами - это ощущалось по оттенку коры и движению соков. Однажды разбуженный шумом, Борух едва поверил глазам: тополь выдернул корни из земли и перешагнул на новое место!

Издали наблюдая за древовидками, Борух ни разу не замечал, чтобы они сердились, и решился заговорить. Могущественные создания, тесно связанные с лесом, могли бы ему помочь избавиться от того, что омрачало его жизнь.

- Дай рассмотреть тебя, лесной житель, - медленно проговорила на белериандском смуглая древовидка. Другие тоже собирались вокруг, и по спине Боруха пробежал холодок. - Странен ты, очень странен. Нас боишься, но уходить не уходишь; держишься то как человек, то как зверь лесной. Ты ведь человек, верно я думаю? Изо всех Свободных народов ты более всего походишь на человека.

- А если бы в этот лес пришёл орк, - осторожно спросил Борух, видя её сомнения, - как бы вы поступили?

Древовидки заплескали руками, точно сильный ветер поднялся в лесу.

- Проникни сюда один из этих черносердых - криворуких - древогубителей - разбойников… ему отсюда не выйти, - спустя время ответила женщина. - Отчего ты задал этот вопрос? Ты видел поблизости орка, или слышал, что орки идут сюда, или боишься их появления, или ты сам в родстве с орками?

Коричнево-зелёные глаза внимательно вглядывались в Боруха. Явный обман раскроют, подумал он, но и правды говорить нельзя… Впрочем - в самом ли деле он сейчас орк? Вряд ли сородичи признают его своим.

- Когда-то тёмные духи околдовали лесных зверей, так, что они стали уродливы и злобны, и возненавидели даже родной лес. Потом некоторые из них, - присочинил он, - овладели женщинами из людей, и у них были дети. Я, Борух, - их потомок. Мне нравится лес, и жизнь среди людей - тоже, и я не хочу вредить им. Но те чары всё-таки действуют и мучат меня. Вы так могущественны - даже деревья ходят по вашему велению, и ваша мудрость велика! Вы можете избавить меня от чар?

- Теперь я нахожу тебя более сходным с другими людьми, чем подумалось вначале. Ты тороплив, как все люди - едва заговорил с нами и ждёшь немедленной помощи. Но ты заблуждаешься. Снять тёмные чары со зверя ли, человека ли - не в нашей власти. Будь ты деревом или кустом, мы обсудили бы, как тебе помочь, ибо мы - Пастыри Древ. Но ты, видится мне, не дерево.

- Нет, я не дерево, - поспешно ответил Борух: он желал стать самим собой, а не обрасти листвой и врасти в землю! - А что это значит - «Пастыри Древ»?

Женщина начала долгий, долгий рассказ о народе энтов. Борух обрадовался, услышав, что речи энтов научили эльфы: быть может, и зверей учили говорить они, а не какие-нибудь тёмные духи! Чуть позже он пожелал сам учиться у женщин-энтов: они, несомненно, знали не только названия, но и все свойства цветов, ягод, трав. И как никто понимали лес, так что он надеялся лучше вникнуть в его мелодию. Учение шло очень неспешно - причиной тому были и опасения Боруха подолгу оставаться в обществе энтов, и их нелюбовь к спешке, и постоянная занятость, оставлявшая мало времени для долгих бесед.

Ученье только началось как следует, когда лес совершенно преобразился. Деревья с густыми кронами, пышно и дружно зацветающие по весне, разошлись согласно породам змейками, спиралями, кругами, овалами с большими промежутками между ними. Промежутки эти занимали где земляничная поляна, где дорожка из маргариток… Тёмные чащи совсем исчезли, ушли и хищные звери, и птицы распевали свои трели без опаски. Раз оглядевшись вокруг, Борух осознал, что леса-то и нет больше! Он обратился в сад - более светлый и радостный, правда, не столь сложный и таинственный. Этот солнечный, яркий, звенящий сад с послушными воле хозяек деревьями был полон чудес, как если бы разбивали его эльфы.

Жить в нём, правда, стало трудней - Борух временами остро ощущал собственное несоответствие его ритмам. Он предпочёл переселиться на границу сада, выстроил там постоянную хижину и, как в Тобари, возделывал землю возле неё. Так было проще и общаться с жившими поблизости людьми, что учились у энтов разводить сады, и по временам останавливался у тех людей.

Когда же всё начинало тяготить его, вновь убегал от всего и всех - далеко, так как в энтийском саду нельзя было зарыться в землю, не разрушив его порядка и гармонии. Убегал и тогда, когда в сад приходили энты-мужчины, страшившие Боруха больше своих жён.

Так текли века. Сад был прекрасен и светел, безопасен и изобилен едой, энты мудры и добры, и охотно делились знаниями, люди принимали Боруха как своего. Он дорожил всем этим, как и продолжающимся миром, давно обретённой свободой, прекрасными воспоминаниями.

Только он по-прежнему не знал, как найти вернувшегося Государя Нарготронда или эльфа из сна, как обрести собственную мелодию… И можно ли хоть как-то исправить то, что с ним сделали - как выразился Морвэ - тоже не знал. Даже не знал, куда стремиться, всё более сомневаясь, что действительно сможет жить как полуразумный лесной зверь. Или как человек - слишком уж краткой была людская жизнь. И вернуться к Морю он не мог, пока не исполнил того, к чему оно призывало…

Иногда Борух думал, что в его жизни есть всё - кроме самого главного.

0

21

16. Мордор

Все уснувшие до лучших времён надежды и мечты пробудил эльф, что медленно шёл вдоль границы сада, внимательно в него вглядываясь. Борух не видел таких с Последней Войны: изысканно отделанный кафтан, особенное благородство облика, совершенство на первый взгляд простого обруча, охватившего ровно подстриженные пепельные волосы, выдавали в нём не лесного эльфа, а скорее нолдо. Как за людьми из Заморья, Борух наблюдал за ним скрытно - но, как видно, слишком пристально.

Незнакомец ощутил взгляд со спины и обернулся; от него исходила сила, которую нельзя было не почувствовать. Светлый дух в эльфийском обличье! Прятаться было бессмысленно. Чтобы не быть принятым за врага, Борух склонился перед духом и произнёс:

- Рад видеть тебя, служитель валар!

Последнее слово не принадлежало белериандскому языку - оно было нолдорским, но на Последней Войне, сколько мог припомнить Борух, порой звучало. В ответном взгляде светящихся серых глаз читался живейший интерес.

- И я всегда рад видеть почтение к валар и мудрость - необычайную в подобном тебе существе. Ведь ты - отчасти орк? Не бойся сказать правду: иначе несказанное будет тяготить тебя.

- Да, это так, - с облегчением отозвался Борух. Не нужно было ничего доказывать, притворяться человеком, скрытничать или оправдываться: его сразу приняли таким, каков он есть! Совсем как тот зеленоглазый менестрель…

- Не встречал ли ты подобного тебе духа, живущего вблизи Восточного моря? Я не знаю его имени, но он очень помог мне, и я считаю его другом. Он тоже выглядит как эльф, только черноволосый, круглолицый и зеленоглазый, и играет музыку на… деревянной рамке для игры, какие бывают у эльфов.

- На арфе? Нет, я не встречал майа в таком обличье у моря Рун, и тебе незачем искать с ним встречи - я стану тебе не худшим другом. Все мы равно помогаем народам Средиземья и равно служим валар. Он ли научил тебя чтить их?

Дух шагнул навстречу Боруху, положил руку на его плечо - не стыдясь признать другом орка, пусть и переменившегося. Никогда не встречавший такого доверия, он улыбнулся в ответ. И кратко рассказал, что некогда служил Морготу, но после понял, что Ангбанд губит всё прекрасное, сея лишь смерть, хаос и разрушение. Поэтому он пожелал перейти на сторону валар, хотя и не сумел - а после гибели Белерианда жил свободно, то один, то среди людей. Немало странствовал. Последнее время учился у энтов. И постепенно менялся.

- Хаос и разрушение, - печально повторил майа. - Ты подлинно нашёл друга и единомышленника - ничего на свете я не желаю так сильно, как порядка и единства. И ты можешь принести великую пользу в этом - и своими знаниями, и иначе. Следуй за мной.

"Всё же это знание можно использовать... Ступай," - внезапно вспомнилось Боруху. Вот почему дух не был предубеждён против орка - он сам служил Ангбанду, и сам переменился не меньше! Правда, он и тогда пытался задержать разрушение Белерианда своим приказом - но, как видно, тоже не мог противиться Морготу…

- Тебя когда-то звали Гортхауром, - поражённо выдохнул Борух, - и считали правой рукой Моргота. Но ты не бежал за ним из мира, значит - встал на сторону валар?! Как мне тебя называть?

- Аулендиль, - ответил Гортхаур, - ибо я - ученик Аулэ.

Борух решил, что его явно переоценили, назвав мудрым. Судя по промелькнувшему в глазах майа выражению, он не ждал, что Боруху понадобятся объяснения - кто такой Аулэ и какие ещё есть валар. Однако он терпеливо ответил на все вопросы, а затем задал свои - о женщинах-энтах и о том, как лес на холмах преображался в сады. Его интересовала любая мелочь: как именно Борух познакомился с энтами, как они беседовали с людьми, какими жестами пользуются в общении между собой и с деревьями… Он подумал, что Гортхаур всегда был любознателен - когда-то желал прочесть подробное описание крепости Химринга, а сейчас заинтересовался энтами и их садами.

За разговором Борух не замечал дороги, пока не уткнулся взглядом в проход между чёрными горами - теми самыми, мимо которых его гнали как пленника. Сейчас они смотрелись ещё более мрачно и зловеще.

- Именно здесь я обустроил свою страну, - подтвердил Аулендиль. - Я собираю в этот прежде пустынный край орков со всего Средиземья - тебе ли объяснять, что они творили, предоставленные самим себе! Приготовься - здесь мне придётся принять более грозный облик, но тебе бояться не стоит.

- Понимаю. Орки не подчинятся тому, кто выглядит, как эльф. Но разве множество орков, собранных вместе, не будут нападать на всех, кто живёт поблизости?

- Они страшатся кары. Их держат в повиновении командиры, а тех - стоящие над ними, вплоть до меня самого. Но временами они вопреки моей воле совершают набеги - такова природа орков, - с печалью признался Гортхаур, перелепляясь на глазах, что вызвало у Боруха головокружение. К его радости, майа и теперь выглядел красивым, гордым и благородным, хотя стал больше походить на прежнего Гортхаура. - Но знай, что я желал бы изменить их. Поможешь ли ты мне?

Изменить орков! Сделать других такими же, как сам Борух, а потом - лучше, вовсе избавив от чёрных чар - мог ли он мечтать о таком! Прежде освободится он сам, а затем - не будет более чужаком, неведомо кем неведомо откуда, вечно таящимся ото всех. И вместе с тем… превратить жалкое существование других орков в полноценную жизнь - это стоило усилий. Как давно он не служил ничему высшему, чем он сам! Просто жил, как живут те же звери. Быть может, этого и недоставало больше всего с тех пор, как он перестал следовать зову Моря - цели, к которой можно стремиться.

- Если это возможно - я всё ради этого сделаю!

- Возможно, - уверенно ответил Гортхаур. - С твоей помощью. Для начала расскажи, чем именно ты занимался после падения Ангбанда, а затем - дозволь изучить тебя. Вижу, ты не боишься солнечного света, как обыкновенные орки?

- И больших рек и моря, - прибавил Борух. Гортхаур чуть улыбнулся.

Проход выводил мимо стоящей в два ряда стражи на плоскую равнину, на которой местами росли пучки жёстких трав. Орков на ней собралось довольно, но суеты, грызни и хаоса было меньше, чем ждал Борух. Не переругиваться орки не могли, но они ничего не разрушали, не делили добычу, не дрались и не издевались над пленными - они работали. Кто прокладывал дорогу, кто поправлял крышу длинного дома в ровном ряду таких же, кто разносил воду. Правда, рядом стояли или шли надсмотрщики с бичами.

- Свобода была бы губительна для них самих, - проследил направление его взгляда Гортхаур. - Орки перебили бы друг друга или сгинули в бессмысленных набегах на более сильных. Жёсткая дисциплина сохраняет им жизнь, обеспечивает жильём, пищей и водой всех, а не только сильнейших. А непрестанный труд оставляет мало сил для вымещения злобы друг на друге. Но они не понимают собственного блага - и такое случается не с одними орками.

О своей жизни в восточных землях Борух начал было рассказывать так подробно, как только мог, но почти сразу понял, что Гортхаура интересуют действия и воздействия, а не мысли, чувства и воспоминания. Знания о них были бесполезны для осуществления задуманного.

Увиденное по пути угнетало и устрашало, и на лбу Боруха не раз выступала испарина. Его поддерживала мысль о высокой цели - и тёплый, успокаивающий, упреждающий вопросы голос некогда тёмного духа. Даже после смены облика в его тоне, выражении, жестах осталось нечто от Аулендиля.

- Тебя смутили эти учения? Знай, лишь немногие из орков, что ты видишь, станут воинами. Не более, чем требуется для защиты границ и подавления мятежей и раздоров. Но большие учения дают выход их ярости и позволяют занять больдогов, способных жить лишь войной. Лучше пусть они руководят учениями здесь, чем шайками и отрядами в мирных землях, согласен?

- Вид этой башни мне и самому не нравится, друг мой - и понравится не более, когда она будет достроена. Но посуди сам, возможно ли из этих камней и лапами этих строителей создать нечто прекрасное?

- Догадываюсь, на что это походит для помнящего Ангбанд. Но тебе не стоит бояться - на пытку ведут не так. Я не только знаю, как причинить боль - как её избежать, знаю не хуже.

Он погрузил Боруха в полусонное и отстранённое состояние - без чего исследование, несомненно, оказалось бы мучительным. Гортхауру требовались частицы кожи и внутренних органов, он проверял реакцию на свет, огонь, резкий холод, различные зелья, скорость восстановления после ран… Наконец, всё закончилось.

- Благодарю за терпение. Мне в самом деле стало понятней, как можно улучшить орков. Правда, это потребует много времени - которого, увы, пока недостаёт.

- А снять с меня чары ты не можешь? - не удержался Борух. На изучение он согласился прежде всего в надежде излечиться.

- Боюсь, что пока нет, - с сожалением ответил Гортхаур. - Но твоё терпение не останется без награды. Ты возглавишь земледелие в плодородных землях на юго-востоке Мордора. Дело это первостепенной важности. Орки скоро множатся, и если им недостанет пищи, они направятся добывать её в соседние земли, как умеют. Под твоим началом они будут сеять не огонь и кровь, но пшеницу и ячмень.
     
Борух с сомнением посмотрел на майа.

- Ты справишься лучше любого орка - так как не будешь лентяем и самодуром, и лучше любого человека - поскольку хорошо знаешь орков; к тому же и те, и другие невежественны в земледелии. Ты же учился у энтов. Я надеюсь пригласить в Мордор и их самих, но энты медлительны и едва ли скоро оставят сады, в которые вложили столько труда. Зваться будешь Грамбурзом - на языке, что я изобрёл, это означает "чёрный странник". Конец его, "Бурз", не только сходен с твоим прежним именем, но и послужит знаком близости ко мне, а начало - избавит тебя от вопросов о происхождении.

Новый язык, как всегда бывало, заинтересовал Чёрного, однако он оказался на редкость неприятным - более, чем его родное орочье наречие. Гортхаур настоял на том, чтобы новый Начальник полей разговаривал с орками и людьми только на языке Мордора. Единый язык, как он объяснил, позволяет избежать непониманий и многих раздоров. Зато орками Боруху предстояло только командовать, а жить - вместе с людьми. На юго-восток его тоже сопровождал человек из Смуглолицых.

Путь был далёк и небезопасен, страна - мрачна, но порой впечатляла. Из дымящихся расщелин вдруг взлетали к небу струи воды - одна, вторая, третья. Чем дальше от недостроенного Лугбурза, как звалась башня Гортхаура на его языке, тем гуще росли травы необычного оттенка - тёмно-лиловые, красноватые, белёсые.

Небывало обласканный, неожиданно вознесённый к власти, ошеломлённый стремительными переменами после неспешной жизни, в которой важные события разделяли десятки и сотни лет, облачённый в парадные доспехи и чёрный плащ с золотым шитьём, снабжённый воодушевляющими напутствиями, важными указаниями и планами будущих полей Борух наконец начал приходить в себя. Ему показалось весьма странным, что он, страшась многого в Мордоре, почти не боялся его Властелина и сразу доверился ему. Не был ли он околдован? Светлые чары несут добро, но обустроенная Гортхауром страна как-то не походила на эльфийские обители. Борух вновь вообразил себе его лицо, глаза, интонацию - настроения он всегда хорошо улавливал.

Гортхаур наверняка что-то скрывал; однако его сожаление о тех, кто не понимает собственного блага, о том, что не удаётся достичь порядка и единения, желание уничтожить хаос и раздоры (значит, и такие нападения, как на восточных эльфов!) казалось искренним. Когда-то он вообразил, будто у Моргота есть великий замысел, как улучшить мир - тут же не нужно было ничего воображать. Гортхаур в самом деле жаждал улучшить мир - и тоже, как Борух, всё сделал бы ради этого. У них были одни цели; остальное не имело значения.

0

22

"А страна, а Лугбурз этот?"

Но Гортхаур же дал разумные объяснения, и потом - пока по-другому могло и не получаться, как у Боруха с песнями. Легко ли избавиться от следов Ангбанда! Может, и страха не было благодаря пониманию: оба, орк и дух, страдали от одного и того же…

Они миновали внутреннее море, угрюмое и безжизненное. Чайки не кружили над ним, из воды выступали лишь голые камни, а тёмные волны, тяжело ворочаясь и перекатываясь, уходили в чёрную грязь. И всё же оно было в родстве с Великим Морем и смутно помнило о том. Борух не мог не подойти, не зачерпнуть горькой воды, оставлявшей на руках белый соляной налёт, припоминая Великое Море - пусть ему и пришлось перепачкать новенькие сапоги.

Проводник, всё поглядывавший на него с любопытством и опаской, спросил:

- Господин Грамбурз, ты как будто хорошо знаешь нашего Короля?

- Знал когда-то, давно, - рассеянно ответил Борух, думая частью о Море, частью - о том, что надо бы отучиться от имени "Гортхаур" - это всё равно что "Шкура". - Но за полторы тысячи лет он сильно изменился.

Проводник вздрогнул и больше вопросов не задавал.

На юге, где и предстояло устраивать сады и поля, висевшая в небе серая хмарь наконец развеялась. Среди буйной зелени обитали невиданные создания, часто хищные или ядовитые, но яркие и необычайные. Всё здесь пожирало, жалило, теснило друг друга, но и безудержно росло, цвело и множилось - кроме бледных вялых ростков на клочках полей, таких убогих среди этого дикого буйства. Новое начальство разместили в лучшем доме, дали ему рабов-орков - и перешли к делам, верней, к жалобам. Всё посаженное, что не забивали сорняки - начисто уничтожали жуки и гусеницы. Причём сорняки прорастали на другой день после прополки, а вредители казались неистребимыми.

- А что же вы едите, если ничего не удаётся? - удивился Борух.

- Что само вырастет, то и едим. Траву всякую, даже корни и листья сорняков этих проклятых! А то - и змей, и насекомых, - хмуро ответил худощавый мужчина с редкой бородкой. - Потому и тебя накормить нечем, кроме травы - не сердись, господин.

Борух удивился ещё больше. Женщины-энты, желая обратить лес в сад, не уничтожили ни кустика, а тут… Правда, в Тобари-то вырывали и выжигали всё, что мешало. Может, людям просто в голову не приходит, что можно иначе?

- А вы съедобные сорняки сажать не пробовали?

С того и начали; вскоре доставили и живых птиц - чтобы истребляли насекомых, а после шли в пищу. Людей в Мордоре жило немного - кочевники востока не хотели сюда переселяться, хотя им и сулили землю, рабов-орков и защиту. Тем более с условием заниматься земледелием и отдавать часть выращенного на нужды страны. Работали в основном орки - по ночам и, само собой, плохо; люди и впрямь не знали, как с ними обращаться - то стыдили, то выясняли степени родства и угрожали разделаться с матерью или братом, считая это самой страшной угрозой (которую потом и приводили в исполнение). Пришлось с головой уйти не только в земледелие, но и в налаживание дисциплины - с помощью более действенных угроз, и казней, и проверок, и наград за доносы…

В какой-то момент Грамбурз, попривыкший к новому имени, с ужасом осознал, что начинает вести себя - пусть не всегда - как заправский ангбандский командир. Да, сам он действительно старался, а не уклонялся от труда, и не карал без причины, но превратиться в маленького Гортхаура времён Тол-ин-Гаурхот тоже совсем не хотелось. В отчаяние он не впадал лишь потому, что часто злился не на себя, а на этих самых орков. И почти не вспоминал об эльфах и о том прекрасном, что было в его жизни, и о своей вине тоже - завертела суета. Нужно было отвлечься, уйти в воспоминания, но это оказалось неожиданно трудным.

Мешал язык, на котором он говорил в последнее время! Слова его не только неприятно звучали - они, как осознал Чёрный, обладали властной силой, принуждавшей ими же и думать. А думать этими словами о прекрасном - да и просто о своём - было очень трудно; они словно привязывали ум к одной лишь цели, побуждая забывать о том, что не имело к ней отношения…

Да, эта цель и для него была важна - но так можно было не обрести, а потерять самого себя! Он заметил, что на людей мордорский язык влияет меньше: быть может, у себя дома они говорят на другом? С этого времени он старался непременно выкраивать среди любых дел время, чтобы побыть одному, и в одиночестве почти непрестанно разговаривал сам с собой на белериандском, самом несхожем с языком Мордора из всех известных Чёрному наречий. Это и впрямь помогло восстановиться, но и сделало жизнь тяжелее: теперь он чувствовал себя обокраденным. У него украли имя - теперь все звали его только Грамбурзом, и он сам приучился к этому, украли полноценные, без колдовства, языки, и спокойную, свободную жизнь - тоже! Во что его вообще втянул этот Аулендиль?

Кажется, довольно было подумать о Короле Мордора, как он сам объявился на юге - дал новые указания, осмотрел и одобрил плоды трудов своего Начальника полей, похвалил его мудрость и трудолюбие. Держался он так же тепло и доверительно, как и в прошлый раз, и такое обращение - как ни думал Чёрный, что на сей раз не поддастся - заставляло его чувствовать себя необыкновенно хорошо. Смутно припомнилось: когда он был совсем мал, быть может, и говорить ещё не умел, ему очень хотелось тепла, ласки… Но, наверное, орчонок не дождался их даже от матери.

- Я продолжаю размышлять об улучшении орков, друг мой, но всё недостаёт времени этим заняться. Однако я принёс тебе добрые вести. Мои друзья и ученики из эльфов вскоре завершат свои великие труды, и тогда - переменится не только судьба орков, но судьба всего Средиземья, и все его народы придут в согласие. Никакая сила не помешает утвердить разумный порядок по всей земле, истребив все силы мятежа и розни - навеки, ибо и время будет нам подвластно! Немного терпения! Осталось не более нескольких десятилетий, и мир уже не будет таким, как ты видишь и помнишь. Надеюсь, ты не допустишь, чтобы какие-нибудь орки за это время бежали отсюда в поисках еды…

- Постараюсь, - ошеломлённо ответил Чёрный. Так Король Мордора был в дружбе с эльфами! Они-то, конечно, и ему помогут окончательно стать Аулендилем, а каким прекрасным станет мир под их руками, и вообразить трудно! Ещё Чёрный заметил, что с ним майа опять говорит на белериандском - должно быть, этот ужасный язык он ввёл временно, большей частью, чтобы контролировать орков. Но они-то как раз искажали слова Чёрного наречия.

Начальник полей вернулся к своим трудам, одновременно пытаясь всё-таки остаться собой в Мордоре до тех пор, пока всё вокруг не переменится к лучшему. Выращенное исправно доставляли на запад, и понемногу удавалось засевать отдельные участки зерном - правда, если жизнелюбивые сорняки удавались и у орков, хлеб рос очень плохо, как бы ни следили за работниками. А по планам всё-таки следовало вырастить хлеб. Тут не только в лени дело, однажды понял Чёрный. Энты любят деревья, и люди, что возделывают поля, любят землю и то, что растят; а орки - ненавидят. И с этим не справиться никаким принуждением. Если бы Гортхаур поставил Шкуру не тюремщиком, а земледельцем, ничего хорошего из этого бы не вышло; его изменило не соблюдение разумных правил из-под палки, а свет эльфийской песни. Король Мордора ошибался.

Самым благоразумным было бы держать эти мысли при себе; но если думать не о возможных неприятностях, а о цели, лучшим было как раз высказаться. Чтобы исправить ошибку и сделать ещё шаг навстречу общей мечте. Чёрный ждал, пока Король Мордора вновь посетит свои поля, но он не возвращался много лет; наконец, главный по мордорскому земледелию не выдержал, взял провожатых и сам отправился к Тёмной башне.

Дорога подтвердила его правоту: страна стала лишь более мрачной и унылой. Разноцветных трав стало меньше - быть может, их вытаптывали караваны с продовольствием. Там, где он изумлялся взлетавшим из-под земли струям, стояли кузницы, обогреваемые паром; ещё часть воды разобрали по дорожным цистернам. Больше стало и орков, и вблизи Лугбурза они местами даже почву содрали до чёрного камня.

Король Мордора улыбнулся своему Начальнику полей, вновь похвалил за успехи, но слушать не стал: он как раз собирался завершить великое дело - то самое, что должно было переменить мир. Чёрный поспешил за ним. На гору майа ему запретил подниматься, и Чёрный задрал голову, с любопытством и предвкушением наблюдая, что же будет происходить.

Когда гора извергла пламя и тучи дыма, и затряслась, расседаясь, его охватил дикий ужас. Как будто вновь он попал на Последнюю Войну, и всё рушилось. Он вжался лицом в землю, но не мог не слышать грохота, и гула могучего пламени, и звона кующегося металла, и жуткого, скрежетом цепей разнёсшегося во все стороны, эхом отражённого от горных хребтов:

- Аш назг дурбатулук…

Спустившись с горы, майа выбросил вперёд руку с золотым кольцом - завораживающе красивым, кто бы мог подумать, что красота может создаваться так жутко! - и долго любовался им, гордо улыбаясь своей исполненной мечте. Наконец, он оторвался от созерцания собственного пальца и заметил Чёрного.

- Ты желал сказать мне что-то важное, мой Начальник полей? - спросил он. В его голосе словно ещё звенел и скрежетал металл заклятья. И всё же Чёрный решился поделиться сомнениями - Король Мордора явно благоволил к нему, а главное, в сущности, они желали одного и того же.

- Ты прав, нужен тот, кто будет действительно заботиться о полях, - ответил майа, вряд ли услышавший половину из сказанного. - Мне следовало давно заменить орков людьми, но я напрасно ждал, пока они заселят Мордор, привлечённые наградой. Я до сих пор мало пользовался тем, что многие людские племена держат рабов. Я просто объявлю, что мне угодней всего дары и дань именно рабами.

- Рабы из людей? И надсмотрщики из орков, которые будут держать их в повиновении бичами и угрозами кар?

Чёрный с горечью подумал, что Мордор и без того всё более напоминает Ангбанд; вот уж чего он никогда не хотел - служить новой Твердыне! В глазах Гортхаура запылало такое пламя, что Чёрный, отшатнувшись, свалился наземь: неужели он произнёс это вслух, по привычке беседовать с самим собой?!

Ангбанд, значит?! Хорошо же ты понял мои замыслы! В Ангбанде царил произвол, глупость и суета, здесь - порядок, разум и воля. Всякая мелочь в Мордоре служит общей пользе. Оттуда исходили убийства, разрушение, распад, отсюда - стремление к собиранию и скреплению воедино, вопреки распаду. И ты не заметил разницы?! А меня, стало быть, почитаешь за второго Моргота - такова твоя благодарность! И всё же ты будешь служить мне, волей или неволей.

Возражать - мол, не за второго Моргота, а за прежнего Гортхаура, и только с этого самого разговора - было бы глупо, и явно не утишило бы ярости Короля Мордора. Он склонился над упавшим, так что тот сдавленно вскрикнул от дохнувшего в лицо жара, а затем вновь принял облик Аулендиля и тем мелодичным голосом произнёс:

- Я говорил, что меня не стоит бояться? Мои слова не были ложью - тем, кто одних мыслей со мной, бояться нечего. Ты же боишься слишком мало; у тебя на уме мучительная казнь, а я не намерен убивать столь ценного слугу. Я повелю, чтобы при попытке побега или мятежа тебя непременно взяли живым. Известно ли тебе, как возникли орки?

- Их создал Моргот задолго до первого восхода, - ответил Чёрный, ожидавший чего угодно, только не этого вопроса.

- Не совсем. Дозволь просветить тебя: орков создал я. Исполняя чужое задание - будь моя воля, я сделал бы их иными. Процесс столь долог, что для создания нового орка мне пришлось бы оставить все прочие дела в небрежении. Но сделать обыкновенным орком тебя можно куда скорей. Ты много полезней таким, какой есть - пока служишь мне; но обычный орк с большим опытом полезней мятежника. Надеюсь, ты понял меня, Грамбурз.

Ничего страшней Гортхаур и впрямь не мог бы придумать. Чёрный и далее занимался полями - без прежнего усердия и желания, только из страха. Основы уже были заложены и самое трудное - сделано, далее можно было идти проторенной дорогой...

Вместо мечты сбывался худший кошмар Чёрного, новая Твердыня, пусть и более разумно устроенная - и, что хуже всего, он сам, по доброй воле, послужил её укреплению! Он с содроганием вспоминал слова о том, что мир навек переменится: неужели всё Средиземье понемногу, исподволь обратится в часть Мордора?! Он ещё более ненавидел Гортхаура, оттого что не мог не служить этому, и сбежать не мог, искать смерти - и то не посмел бы: слишком ужасна кара. Будучи главным в своей области, он нередко срывался и на орков, и на людей - не новых рабов, таких же несчастных, как он сам, а прежних поселенцев, с которыми раньше с удовольствием общался. Они следили за ним - как думали, незаметно - и всё чаще шептались, что Начальник полей сходит с ума: то бьёт посуду и ломает мебель в своём доме, то запирается, то, наоборот, сбегает куда глаза глядят. Ему становилось всё тяжелей.

Однажды, в самый беспросветный час он шёпотом взмолился о помощи к валар, имена которых теперь знал. Он умолял Манвэ, Короля мира, и Варду, Королеву звёзд, Ульмо, Владыку морей, и Яванну, Королеву земли и всего живого, спасти его из этого кошмара. Но Чёрного занесло слишком далеко от Великого Моря, куда и орлы не залетали, и никто ему не ответил.

Наступала ночь, а с ней - пора идти на ненавистную рабскую службу. Он вышел из своего дома, богатого и крепкого, облачённый в чёрный плащ с золотым шитьём, встречаемый поклонами - всё это было небольшим утешением. На первом повороте дороги в глаза его блеснул луч света - такой яркий, что он вскинул ладонь, прикрываясь.

Луч исходил от необычно ярко сиявшей в эту ночь Западной звезды - первой, которой он дал название вскоре после падения Ангбанда, отличая её от других по яркому блеску и особенному небесному пути. До прихода воинства Запада всё тоже казалось беспросветным, припомнил Чёрный, но где сейчас Ангбанд? Так же однажды сгинет и Мордор. Непременно сгинет. Всё в мире непостоянно - и друг за другом следуют перемены, расставания, разрушения, смерти. Но и тьма - не вечна, и жизнь, в конце концов, сильнее смерти. Будь наоборот - мир бы уже погиб или наполнился одними мертвецами. И он, Чёрный, однажды освободится от власти Мордора - быть может, в день его гибели или в день своей. Или даже раньше.

Оставалось только дождаться - когда.

0

23

17. Эрегион

этих пор Чёрному стало полегче; силы его поддерживали сны, более яркие, чем прежде - пробуждаясь, он чувствовал себя только что вернувшимся из энтийских садов или от Моря, или из Дориата. Временами он, правда, в ужасе просыпался от одного и того же кошмара: словно снова звучит заклятье Кольца, и тянутся через Мордор нескончаемой вереницей скованные цепями люди, гномы и эльфы, и все они прославляют Властелина Мордора на Чёрном наречии бесцветными или полными муки голосами…

Рабов на полях тоже принудили изучить этот язык. Скованные не цепями, но страхом, как и их начальник, они боялись и его самого - до того дня, когда один из них, забывшись, не принялся за работой напевать на родном языке. Трудившиеся рядом с ним тихо подхватили:

Над тысячей тысяч трав –

Тысячи тысяч ветров

На просторах Востока.

Тысячи тысяч путей

Для тысячи тысяч коней

На просторах Востока.

Тысячи тысяч следов

Тысячи тысяч подков

Помнят просторы Востока.

Тысячи тысяч знамён

Тысячи тысяч племён

Помнят просторы Востока.

Тысячи тысяч стрел,

Тысячи тысяч костей

Таят просторы Востока.

Тысячи тысяч голов

Тысячи тысяч врагов

Таят просторы Востока...

Заметив, что их слышат, рабы осеклись - и окончание последней фразы Чёрный чуть слышно допел один; люди переглянулись и закончили:

Одна жизнь, воля и честь

У кочевника есть

На просторах Востока,

Да их унести готов

Любой из тысяч ветров

На просторах Востока.

Слухи разносятся быстро. Люди перестали вжимать головы в плечи при появлении Начальника полей, и охотно слушали его наставления. Чёрный старался научить их всему, что знает сам, желая поскорее стать бесполезным для Мордора. Теперь, когда цель, которой он служил, не воодушевляла, а подавляла, он предпочёл бы лишиться высокого положения. Как опасно оказаться у власти, он знал ещё до Тол-ин-Гаурхот; только поверил на время, что здесь - не то, что прежде.

Гортхаур не забывал его и временами давал новые задания - скажем, разобраться с исчезновением каравана на северо-востоке Мордора. Оказалось, после одного из землетрясений, нередких в Пепельных горах, их рассекла широкая трещина. Туда и скрылись беглые орки вместе с продовольствием и людьми. Сквозного прохода, однако, не образовалось. В новом тоннеле Чёрный нашёл трупы беглецов, перебивших и частью съевших друг друга. Последние уцелевшие, видимо, умерли от голода и жажды.

Так Чёрный и жил - до объявления о начале войны с Эрегионом.

- По велению Короля Мордора и Властелина Средиземья…

Чёрный вздрогнул от нового титула и вслушался. Выходило, что эльфы не подчинились Гортхауру добровольно, и потому он желал покорить их силой и жестоко покарать как изменников. На войну призывали всех, но, по счастью, в полководцы Чёрного не прочили. Рассудок его не помрачился и, оставив Мордор, он рассчитывал незаметно улизнуть - кто будет следить за каждым воином?

В самом деле, его не выделили из числа прочих. Войско разом обдало ужасом - горячим, как раскалённый металл, бьющим по чувствам подобно бичу. Чёрный вовсе не был бесстрашен и стоек, чтобы противостать ему, и побежал вместе со всеми. Страх гнал его вперёд, страх и удерживал в задних рядах. Он обливался холодным потом от мысли, что эльфы вновь будут гибнуть от его руки - но ужас перед обещанной карой побудил всё же участвовать в войне, добивая умирающих. Чёрный был уверен - или, быть может, уверил себя - что ни один из тех, кого он зарубил, и так бы не поднялся.

Когда он достиг эльфийских земель, их уже вовсю разоряли. Под ногами трещали ветви остролистов, срубленные или обугленные. Столица Эрегиона оказалась высеченной в скалах - несомненно, руками нолдор. Ещё различалось былое искрящееся сверкание и победный звон, и тот же порыв, вперёд и вверх, что на Химринге, и та же ясная и светлая гармония, что в Минас-Тирите. Или это сверкали и звенели клинки нолдор, и светлым, ясным и гневным пламенем горели их глаза?

Бой подходил к концу. Нолдор отступали, отбиваясь - а кто и бежал, лишившись оружия и не заботясь о порядке. Пятеро развернулись разом, ринулись назад - к оркам, столпившимся и сгрудившимся вокруг чего-то, чего Чёрный видеть не желал. Орочьи вопли перекрыл долгий пронзительный крик.

- Назад! - крикнули рванувшейся на этот крик пятёрке. - Если и прорвётесь к Саурону - и Лорда не спасёте, и себя погубите!

Нолдор точно не слышали своих друзей, врубаясь в толпу орков - и получая рану за раной.

- Саурон, - прошептал Чёрный.

Ненавистный.

бъявление войны рассеяло последние иллюзии - будто майа сожалеет о прежних жестокостях, и, утверждая свой порядок обманом, страхом и тёмными чарами, всё же желает мира, избегая войн и разрушений. Сама война и особенно эта пытка развеяли в прах и остатки восхищения духом - пусть тёмным, но прекрасным, если он того хотел, гордым, мудрым, могущественным, способным создавать красоту и дарить тепло. Его сходство с эльфами было не только одним из обличий; но на что он обращал своё могущество, мудрость и даже способность творить?!

Орки. Наместничество в Ангбанде. Тол-ин-Гаурхот. Побеждённый, а затем мёртвый Менестрель. Порабощённые эльфы и люди Белерианда - да, перебить всех до единого он не желал, ему довольно было сделать их рабами Твердыни! Мордор. Чёрное наречие. Рабы из людей. Обращение в раба, пусть и высоко стоящего, самого Чёрного, дотоле свободного. Война с эльфами. Разорение их прекрасных земель. И теперь - это.

Чёрный застонал от бессильной ненависти. Даже броситься в гущу врагов и погибнуть, как те пятеро, он не посмеет - ведь Саурон может исполнить свою угрозу!

Он заметил движение в большом здании неподалёку. Створка ворот с серебристой звездой была сорвана, и в зияющем проёме промелькнул вроде бы орк. Чёрный скользнул внутрь. Орк, едва удерживая в охапке золото, серебро, самоцветы, всё пытался набрать ещё. Изрубив его, Чёрный немного остыл и огляделся, стараясь не слышать творившегося снаружи.

Повсюду лежали мёртвые тела, воздух пропитался запахом крови, и всё, что видел глаз, было раскидано или разломано на части - но не изничтожено, не обращено в мелкие клочки и осколки, не разграблено дочиста. Похоже было, что эльфийскую обитель перевернули вверх дном в поисках чего-то ценного - настолько, что на полу местами валялись никем не подобранные драгоценности. Нашли, как видно, там, где разломан пол, и тут же бросились наружу с драгоценной добычей.

Чёрный вглядывался, запоминая навсегда резьбу, горны и тигли, формой которых можно было любоваться, сверкающие камни... Коснувшись одного, он опасливо отдёрнул руку: почудилось, что кристалл - почти живой, и может вскрикнуть от прикосновения чужака. Конечно, такого быть не могло, но он осторожно погладил самоцвет, словно он был цветком или листом. Вспомнилась давняя невоплощённая мечта: применить что-нибудь эльфийское так же, как сами эльфы. Выхватив взглядом как будто недоконченный, нечёткой формы камень, Чёрный положил его на уцелевший стол, взвесил в руке резец и тут же отложил: испортит только. Даже окажись у него талант к ювелирному делу, обработке камней следовало долго учиться - у тех мастеров, что ныне были мертвы или бежали. Проклятая война! Без войны он, правда, и не побывал бы в Эрегионе, но всё лучше, чем видеть, как эта красота погибнет окончательно.

Закусив губу, Чёрный скользил взглядом по узору, что вился вдоль стены. В одном месте его правильность нарушалась: завиток чуть отличался от других. Чёрный озадаченно наклонился, обвёл его пальцем, вздохнул - и плита стены сдвинулась. Его движение или дуновение открыло потайную комнату.

Внутри всё было нетронуто: стол с письменным прибором; висящий над ним кристалл на цепочке, испускающий голубой свет; ящички с инструментами и образцами камней; книжные полки. Почётное место занимала арфа, для которой в стене была устроена ниша. Чёрному подумалось, что хозяин дома едва ли играл на ней - снимать арфу было не слишком удобно; другое дело - любоваться ей, сидя за столом. Быть может, она была символом, как тот клинок на Химринге. Или бережно хранимой памятью о том, кто на ней играл.

Чёрный встал на цыпочки, снимая инструмент - судя по столу, хозяин дома был выше его ростом. Вопреки всему, что случилось только что и должно было случиться, он рассмеялся от радости, словно обрёл именно то, что безуспешно разыскивал долгие века. Эта арфа оказалась символом для него самого. Символом света, надежды, радости, добра, красоты, истины, символом всей музыки мира, и отчего-то - символом Заморья. Вместе с тем как будто именно к ней вёл его сон о задумчивом эльфе у завесы, и зов Моря, и именно арфа - не клинок и не резец - была той эльфийской вещью, что он давным-давно мечтал применить сам, хотя и название-то узнал не так давно.

Он улыбнулся, проведя рукой по тёплому дереву, установил инструмент так же, как в нише, и словно ударился лбом о невидимую преграду. Чёрный понятия не имел, как на нём играют. Нужно ли оттягивать струны, как тетиву? Или ударять по ним рукой? Или не рукой?

Он осмотрел инструмент со всех сторон, как будто на нём могла быть написана подсказка, но никаких надписей на арфе, естественно, не было. Обнаружился лишь маленький герб на подставке: белый цветок, который вместе с тем был Солнцем и испускал золотые лучи.

Что ж, сумел он найти эту арфу - сумеет и научиться игре, если только вырвется из лап Саурона. А не вырвется, будет чем утешаться, вспоминая лучшее. Отложив инструмент, Чёрный обвёл взглядом полки, выбрал наугад книгу, раскрыл и ахнул, узнав почерк - тот же, что и в нарготрондском письме. Тот, кто жил здесь, знал Государя Нарготронда - знал и любил, и горевал о его гибели! Написанное на первой странице казалось скорее наброском, который нолдо отчего-то пожелал сохранить.

     "Три Камня: воздух, море, земля. Огонь во всех трёх содержится - частица пламенного света Лаурелин. И частица пламенной души. Один обретает пристанище в небесах, другой - в воде, третий - в земле и огне.
     
      Вознесение в небо - очищение воздухом. Очищение водой, очищение огнём известны. Очищение землёй - ?
     
      Единство небес над Средиземьем и Аманом. Эарендиль.
     
      Море разделяет Средиземье и Бессмертные земли: разделяет, но и соединяет.
     
      Анар Златопламенный, Сердце Огня - дар валар Средиземью и вместе Аману.
     
      Связь Средиземья и Амана через земную стихию - ?
 
      Отделённость неба от всего, подверженного тлению. Вечные звёзды. Звёздное небо - и воплощение памяти о юной Арде и поре Пробуждения эльфов.
     
      Течение времени, поток событий. Связь водной стихии со временем. Воздействие через водный поток, который возможно обратить вспять.
     
      Немеркнущее пламя души. Пламя жизни, пламя юности, пламя порыва, страсти, мечты. Вечность огня при его поддержании.
     
      Противодействие разрушительному течению времени через землю - посеянные и прорастающие семена. Образ смерти и возрождения. Чертоги Мандоса. Противодействие времени, тлению и смерти - через смерть? Такое мне не воплотить.

      Три Кольца: Воздух, Вода, Огонь. Не Земля".

Чёрный, до того вбиравший, насколько мог, эльфийскую мудрость, запнулся на этих словах, вспомнив заклятье Кольца. Он торопливо перелистал книгу. Далее шли уже вовсе непонятные рассуждения, выкладки, схемы, списки, наброски. Он задумался, опёршись рукой о стену, и тут она чуть заметно содрогнулась. По всему зданию прошёл едва различимый гул - низкий, глубокий и печальный, точно слагавшие его камни умели плакать.

Когда орки вновь ворвались сюда, Чёрный уже успел сжечь все книги и выйти из потайной комнаты, пол которой теперь усыпал пепел, с одной арфой в руках. Совершённое им походило на то, что орки творили в библиотеке Нарготронда, но стыдиться было нечего. Хозяин дома, несомненно, предпочёл бы уничтожить свои записи о Кольцах, чем отдать их в руки Саурона.

- Глянь, тайник! Эй, ты - там, эта, колец не было?

- Нет, одни проклятые эльфийские книжки. Я грамоту знаю, стал читать, может, что полезное - а там всё про море, про Солнце, про звёздное небо…

- И верно, гори оно всё! А то Властелин велел, эта, разнести тут всё по камушку…

"Чтобы от нолдор и памяти не осталось?"

…чтобы, эта, точно отыскать все кольца, какие тут есть. Может, в стену замурованы или ещё как припрятаны. Этот эльф проклятый хитёр, эта, не всё выдал. А это чего?

- Не трожь! Я тайник нашёл, моя и добыча, - прижав к себе арфу, Чёрный выбежал наружу, слыша за спиной:

- Тут камушки, золотишко - бери не хочу, а этот дурацкую эльфийскую штуковину прихватил! Башка совсем того.

- Да эти людишки все того…

Перешагивая через мёртвые тела воинов Мордора и защитников Эрегиона, он нагнулся подобрать грязный орочий мешок; казалось мерзостью убирать туда обретённое сокровище, но иначе его было не сберечь. Не владеть ничем ценным, кроме воспоминаний и снов, было куда спокойней. Арфу могли украсть или отнять, посчитав ценной, повелеть выбросить как помеху на войне, испортить - как эльфийскую или просто так.

Один нолдо из лежавших рядом застонал, шевельнулся, полуосознанно сталкивая со своей груди голову убитого. Кажется, он был только оглушён. На стон сбегались орки. Чёрный не мог открыто позволить эльфу бежать или вернуться в бой - сочтут изменой, счастье ещё, если просто убьют! Саурон был слишком близко.

Он извлёк меч, и сразу накатили воспоминания - о Морвэ, о Восточном Море, о тех, кого он убил во времена владычества Ангбанда. Потом он думал, что выглядел в этот миг совершенно безумным - с трясущимися руками, полуоткрытым ртом, диким, мечущимся туда-сюда взглядом. Тогда же Чёрный лихорадочно перебирал в уме, что может сделать, и нашёл лишь один выход - прижать клинок к шее не успевшего прийти в себя эльфа и выкрикнуть:

- Он мой! Он будет моим рабом! Я первый схватил его!

- Рабом! - хохотнул какой-то орк. - Если удержишь!

- А если сбежит, а мы отловим, эта, наш раб будет!

Орки помогли связать пленнику руки - ради собственной безопасности - и Чёрный, подняв его на ноги, повёл за собой.

Нолдо скоро совершенно очнулся. Он должен был понимать, что побег без оружия, со связанными за спиной руками среди орды орков - верная смерть; должен был, думал Чёрный, и всё же беспокоился, как бы ярость не побудила пленника поступить именно так. Он обернулся, обжёгся о полные ненависти серо-голубые глаза и прошептал на белериандском так, что орки не должны были расслышать:

- Не сейчас, убьют или ещё хуже скрутят. Дождись привала, тогда и беги.

Эльф понял сразу, отозвался изумлённым шёпотом:

- Так ты хотел спасти меня от смерти, воин Мордора? Как твоё имя?

Отворачиваясь, чтобы не обратили внимания, Чёрный привычно пробормотал мордорское имя. В следующий миг он осознал, что "Грамбурз" для эльфа звучит куда омерзительней, чем для него самого. А ещё через миг - что он вовсе не переходил с белериандского на Чёрное наречие, и потому вместо данного Сауроном произнёс совсем другое имя, хотя и с тем же значением.

Морандир.

Отредактировано Telemmaite (2017-02-19 22:00:41)

0

24

18. Казад-Дум

Из разорённого Эрегиона войска Мордора устремились на новую битву с эльфами. Чёрный вновь оказался в задних рядах. Удерживая своего "раба", он двигался вместе со всеми, проскальзывая всё левее, пока не выбрался на край фланга.

Силы Саурона были так велики, что часть войск могла биться с врагами, другая же в это время отдыхала. Излюбленным занятием орков (и некоторых людей, что им подражали) на отдыхе были забавы с захваченными пленниками. Не дожидаясь, пока это придёт на ум ближайшим соседям, Чёрный сам несколько раз подряд притворно примерялся для удара по эльфу, отводя клинок в последний миг. Словно бы случайно заигравшись, он перерезал путы и под гогот и насмешки орков ринулся в погоню за беглецом.

Когда шум мордорского войска затих вдали, они остановились, и Чёрный спросил имя нолдо. Только теперь он как следует рассмотрел удлинённое лицо, ясные голубые глаза и косы с красноватым отливом, из которых выбилось несколько прядей, прилипших к груди - она виднелась из-под прорезанного ворота.

- Илькаран, - отозвался эльф. - Скажи, знаешь ли ты о судьбе Лорда Келебримбора? Я лишился чувств в начале боя.

- Саурон пытал и убил его, - долгий крик, слова нолдор о лорде и печальный гул стен несложно было связать между собой. - Но он не выдал всей правды о Кольцах.

Глаза Илькарана потемнели от гнева и горя. После молчания он спросил:

- Как я могу отблагодарить тебя? Если не твоя помощь, и я был бы мёртв.

Долго не раздумывая, Чёрный развязал мешок и протянул ему арфу:

- Подскажи, как на ней играть? Ведь тебе это известно?

- Известно, хотя я - не менестрель и многому научить не могу. Не ждал встретить подобного в мордорском стане.

Уточнять, что имеет в виду эльф - интерес Чёрного к музыке, своё спасение или сам инструмент - не было времени. Не было его и у нолдо. Показывая простейшую мелодию, он свёл брови - не сердито, а словно пытаясь понять, где мог видеть эту арфу, но так и не вспомнил, лишь заметив:   

- Ей не место в грязном мешке.

- Знаю. Она достойна лучшего. Но иначе её не сберечь среди мордорского войска. Прощай, Илькаран. Мне придётся вернуться - чтобы подбить других искать тебя не там, куда ты убежишь.

…Или именно там, но представить поимку словно бы случившейся помимо его, Чёрного, воли - чтобы не расставаться хоть с этим эльфом. Чтобы он всегда был рядом, пусть и порабощённый…

Мимолётная мысль заставила Чёрного скривиться от отвращения, хотя он и не намеревался её воплощать. Так - порабощёнными и несчастными - и Саурон эльфов любил. Несомненно, он по-своему ценил их красоту и мудрость - иначе зачем бы ему Три Кольца? И жаждал не перебить, а сделать своими, придя в ярость оттого, что желаемое не исполнилось. Кажется, ему вообще не удаётся желаемое - судя по тому, как его разозлило сравнение Мордора с Ангбандом, он и свою страну хотел видеть иной, чем она получалась. Могущественный, мудрый и жестокий, Саурон вдруг показался Чёрному только самым сильным и высокопоставленным из рабов Мордора: сковать других в одну цепь с собой может лишь закованный. Это понимание не делало меньшим злом то, что творил Саурон, но сильно угашало ненависть к нему.

Но ведь его-то как раз должно ненавидеть всеми силами души, всем существом! Или - нет? Если всё отдать ненависти, что останется на долю красоты, созерцания, радости? Разобраться в этом было так важно, что Чёрный, вопреки прежнему намерению, бросился вдогонку за эльфом и остановил его вопросом:

- Скажи, Саурона - нужно ненавидеть?

- Он заслуживает ненависти. И никогда не заслуживал доверия, - с горечью отозвался Илькаран.

- Я не о том. Я возненавидел его, когда понял обман, но сейчас моя ненависть утихла, - он постарался точнее описать перемену своих чувств. - Я многое бы отдал, чтобы он проиграл и лишился всех сил. Но если бы обессиленный Саурон попал в мои руки, я не захотел бы пытать его. Мне не доставит радости его мука.

- Ненависть до желания мучить противоестественна. Знай, что эльдар - да и достойные гномы и люди - не подвергают врагов пыткам, какую бы ненависть к ним ни питали. Хорошо, что ты освободился от подобных желаний. Даже если они обращены против Саурона - это влияние Мордора.

- Скорей уж Ангбанда, - пробормотал Чёрный, припомнив слухи об эльфийских пытках.

- Да, это - от Моргота. Но сейчас не время для бесед, - озабоченно проговорил эльф и тут улыбнулся, всмотревшись вдаль. - Идут наши друзья, гномы Казад-Дума!

Улыбнулся и Чёрный. Ему открывался лёгкий способ спастись от ярости Саурона и от участия в его злых делах - не ценой гибели или пытки! Ведь достойные гномы, как он только что узнал, пыток не применяют.

  - Я - воин Мордора, и я сдаюсь в плен!

Неспешно и неотвратимо надвигавшаяся стена сомкнутых щитов приостановилась и на краткое время утратила цельность, впуская пленника.

- Не будьте суровы к Морандиру - его поступок вызван не трусостью, - после обмена приветствиями обратился Илькаран к презрительно фыркавшим гномам. - Знайте, что он спас мне жизнь.

- Я бы не доверял прислужнику Саурона. Этот Морандир, как ты его назвал - не просто угнанный на войну раб. Простой раб держался бы иначе. Кто знает, что он задумал? - нахмурился Король Дурин, величественный седобородый гном в серебристой кольчуге, и распорядился. - Отведите пленного в Комнату Привратников. Не связывайте, но заприте и глаз с него не спускайте.

Четверо гномов отделились от воинства, уводя Чёрного. Ряды вновь сомкнулись и единой неудержимой лавиной покатились скорей под клич своего Короля:

- На помощь Келебримбору, Владыке Эрегиона! Барук казад!

Илькаран присоединился к идущим на битву гномам. Он не вернётся - мысль была тяжка и неотвратима, как приговор. Никто не возвращается, никогда. Судьба всегда отнимала у Чёрного всех, с кем стоило бы встретиться вновь. Отнимала навек. Правда, взамен приносила новые встречи, новые красоты, новые надежды, новые сокровища… И жизнь его наконец возвращалась в прежнее русло, по которому текла со времён Тол-ин-Гаурхот - от худшего к лучшему, от мрака к свету, от рабства к свободе. Темница гномов, какой бы она не оказалась - не Мордор, а их король, как бы он ни был подозрителен и враждебен - никак не Саурон. Что там - его даже не связали! И арфу оставили, отобрав лишь оружие!

Вдоль мощёной дороги, ограждённой каменным бордюром, текла шумливая река. Чёрный вслушивался в её бодрый и вместе рассерженный голос - казалось, если бы река могла, она бы оставила своё русло и тоже вступила в бой против войск Саурона. Спустя время реке стал вторить водопад, сначала издалека. Величественный, торжественный, громогласный поток сверкал в солнечных лучах. Как мантией, окутанный водяной пылью, коронованный радугой, он возвышался над рекой как государь над верной слугой, павшей ниц перед его величием.

Рядом росла роща остролистов. Миновав её, гномы по каменной лестнице поднялись на скалу, к свету, лившемуся из-за распахнутой двери.

- Повеление Короля? - спросил привратник, отставив секиру.

- Да. Король Дурин велел запереть этого мордорского командира в Комнате Привратников и глаз с него не спускать. Но не связывать - ради мастера Илькарана из Эрегиона. Говорит, спас он его. У него и имя как эльфийское - Морандир, и в плен он сам сдался.

- Странные дела творятся, - удивился привратник, поглаживая рыжую бороду.

- Никакой я не командир, - возразил Чёрный. - На войну шёл обыкновенным бойцом. А чем до того, в Мордоре, занимался - расскажу, если хотите. Быть может, это будет полезно.

Раз высокое положение скрыть не удалось, лучшим было сказать правду. Иначе - мало ли что вообразят? Чего доброго, сочтут некромантом или пыточных дел мастером, как однажды сочли нежитью. К тому же его знания, как он считал, и впрямь могли помочь в борьбе с Сауроном.

Его повели вверх по лестнице в сводчатый коридор. Комната Привратников была первой слева. Привратник распахнул узорную решётку двери и запер её за пленником. Сквозь неё была видна лишь противоположная стена коридора, украшенная строгим узором из непрозрачного зелёного камня со вкраплениями рубинов. Камень чуть искрился в свете хрустальных шаров.

Сама комната была обставлена скромней - прежде, чем впустить пленника, из неё вынесли щиты и многое другое. Оставили лавку, стол, кровать под пологом в углу; спустя время Чёрный нашёл, что полог не был роскошью - свет в Казад-Думе не гас ни днём, ни ночью. Он никак не думал, что плен может выглядеть так. Какая же это темница? Скорее он поверил бы, что гномы пригласили его как гостя, да не простого - высокого, и ради почёта выставили караул у дверей. Немеркнущий свет и торжественные своды придавали уверенности. Казалось, никакому мраку сюда дороги нет. Гномы изгонят его ещё с порога, а проскользнёт тенью - сам съёжится, спрячется, забьётся в какую-нибудь щёлочку. И то если эту щёлочку найдёт. Даже распахнутые врата и драгоценности, которые мог видеть любой вошедший, казались признаком не беспечности, но силы и отваги. Хозяевам Казад-Дума нечего и некого было бояться.

Что сила эта была отнюдь не видимостью, а отвага - не глупым безрассудством, подтвердилось, когда войско вернулось. По коридорам разнёсся голос Короля Дурина:

- Отныне врата Казад-Дума закрыты для всех! Воинам кхазад – выстроиться вблизи внешних стен! Войскам Саурона не пройти, даже если он вздумает пробивать скалу!

Твёрдый голос Короля гномов и ещё более – то, что его войско вернулось в полном порядке, убедило Чёрного, что мордорским воинам и впрямь сюда не проникнуть. Зримо представилось, как страх перед угрозами Саурона спадает с сердца мёртвым пауком, что до того опутывал его и сосал его кровь. Сдавшись, он обрёл убежище куда надёжней, чем мог надеяться!

Из обрывков разговоров Чёрный узнал, что уцелевшие эльфы Эрегиона присоединились к другому эльфийскому войску; возможно, остался в живых и Илькаран.

Когда Король Дурин закончил с более важными делами и обратил внимание на пленника, Чёрный рассказал ему всё, что знал о Мордоре – от изобретённого Сауроном наречия до хода битвы в Эрегионе. Услышав о создании Единого Кольца - сауроново заклятье Чёрный предпочёл перевести - Король заметил:

- Похоже, ты не лжёшь. Твои слова не расходятся с рассказом Владыки Келебримбора. Если бы ты желал проникнуть сюда из хитрости - скрыл бы то, что знаешь о Кольцах Власти. Во всяком случае, то, что ни одним из них нельзя пользоваться.

- Все они подвластны Саурону, - Чёрный про себя одобрил благоразумие Властителя Казад-Дума: едва ли его соблазнят теми Семью Кольцами, что предназначены гномам! Слушал Король Дурин спокойно, лишь слыша о злодеяниях Саурона, сурово сводил брови. Поэтому, рассказывая о собственных трудах по обустройству мордорских полей, Чёрный не думал навлечь на себя гнев Дурина.

- То, что ты сотворил, Морандир, заслуживает смерти! Из-за тебя в Мордор угнали множество людей, принудив к рабскому труду. Из-за тебя Саурон мог держать такое войско и выслать его на Эрегион – иначе ему не хватило бы пищи!

Чёрный хотел было осторожно возразить, что в ином случае орки добыли бы пропитание в набегах, но смолчал, не желая повторять доводы Саурона. Даже если они казались разумными.

- Конечно, тебя не убьют и не закуют в цепи, раз ты сам сдался в плен. К тому же за тебя просил мастер Илькаран. Ты только останешься заключён в той же комнате – нужды в привратниках больше нет.

Слова Дурина заставили его задуматься о своей вине – прежней и новой; он верно служил не только Ангбанду, но и Мордору, и на сей раз, похоже, принёс ещё больше зла! Теперь он не мог оправдать себя даже тем, что был так научен и воспитан, или тем, что никак не мог бы противиться. Быть может, и мог бы, если бы не так боялся - а до того не обманулся, не только из-за чар. Желание служить великой цели, надежда исполнить мечты - и получить ещё немного тепла и доверия - побудили его отмахнуться от того, что говорили и здравый смысл, и предчувствия, и собственное сердце.

Вновь накатили отчаяние и ненависть к себе. Пытаясь хоть как-то отвлечься, он поставил арфу, тихо перебрал струны, стараясь повторить движения Илькарана. Потом ещё и ещё – всё быстрей, резче, яростней, отчаянней. Простая мелодия зазвучала иначе, чем под руками эльфа. Так он узнал, что может выразить в музыке свои чувства – даже такие, как боль и страх, ярость и тоска. Арфа действительно всё меняла.

В плену, в заточении, перед ним открылись врата в новую жизнь. В которой он, наконец, избавился от жажды разрушать то, что попадало под руку, или самого себя. Отныне всё, что его мучило, он мог превратить в мелодию – поначалу одну и ту же, меняя лишь ритм, темп и громкость. Он пробовал переменять и сами её звуки – не всегда удачно, пока раздражённые однообразными или неблагозвучными пробами караульные не принялись подсказывать пленнику – они, как оказалось, тоже умели играть!

К имени "Морандир" он привык много раньше, чем эта странная учёба завершилась. Имя неожиданно стало таким близким, словно он с ним и родился; по крайней мере, в новую жизнь вошёл именно с ним. В нём отражалась и его любовь к эльфам, и годы служения Тьме, и путь, ведущий от неё к Свету, и все пройденные дороги, и чуждость его для всех, и вечные разлуки, и характер его игры, чаще мрачной или горестной, и смуглый оттенок кожи. И то, что никто не связал бы со звучанием и смыслом самого имени, не зная судьбы его носителя: память о матери и младенческой жажде ласки, знакомстве со Смуглолицыми и интересе к ним, симпатии к Бору и желании стать ему подобным, о Тобари, Сталлахе и Туллин, Морвэ и Восточном Море, и смуглом менестреле, так и оставшемся загадкой.

Несомненно, Саурон, назвав его Грамбурзом, не думал ни о чём подобном. Тёмный майа желал ему зла – или, возможно, блага в своём собственном понимании – а оно обернулось действительным благом. Так же вышло и с синдарином, который Чёрный более не называл белериандским. Женщины-энты приучили его к общению в основном на этом языке, но думать на нём он стал в то время, когда противился влиянию Чёрного наречия. Из-за действий Саурона, но помимо его воли. И всё же - неужели он примет как своё подлинное имя перевод прозвания, данного злейшим врагом?!

Да то прозвание, в сущности, и смысл несло иной, лишь поначалу ему показалось – тот же. Лишь для холодного рассудка одно могло казаться верным переводом другого - холодного рассудка, неспособного увидеть разницу между "невообразимой тварью" и "дивным творением".

Перемены в жизни Морандира были так важны и так чудесны, что он долго был счастлив, пока его не начало тяготить заточение. Одна и та же комната, в которой не было ни полудня, ни полуночи, ни зимы, ни лета. Каменный потолок, неизменно озаряемый хрустальными шарами, вместо звёздного, солнечного или облачного неба над головой. Каменные узоры вместо живых деревьев, трав и цветов. Каменная чаша в стене, медленно наполняемая водой – вместо рек и озёр, ручьёв и дождей. Воспоминания, сны и мелодии, которые Морандир начал сочинять и сам, уводили его далеко от Казад-Дума, и он терпеливо сносил выпавшее ему ныне. Могло быть – и бывало – много хуже.

Его терпение было вознаграждено, когда решётка распахнулась. Гномы не собирались вечно держать в заточении тихого добровольного пленника, который всё больше играл на арфе или размышлял. Доверять выходцу из Мордора, конечно, тоже – так что караульные сопровождали Морандира всюду, куда ему дозволяли пройти. Гномы хранили многие тайны, но их великая обитель и без того отнюдь не была однообразна. В залитых светом залах звучали то стук молотов, то споры, а то и песни, и он мог любоваться разнообразной резьбой, узорами, статуями и колоннами, золотом, серебром, сверкающими самоцветами всех цветов радуги… В Казад-Думе вовсе не было темниц и, к сожалению Морандира, зелени и цветов. Зато нашлись и ручьи, в которых плескала мелкая рыба, и хранилища старинных книг и летописей гномов, и многое иное.

Серебряные стены одного коридора были так гладки, что на первый взгляд он казался огромным залом с великим множеством колонн и светильников, и множеством людей и гномов в нём. Морандир тихо рассмеялся своей ошибке, увидев, что все гномы этого зала – точь-в-точь его сопровождающие. И остановился, всматриваясь в немолодого человека, невысокого, но подтянутого. Резкие складки и приподнятые редкие брови придавали смуглому лицу страдальческий и недоумевающий вид, но зелёные глаза смотрели спокойно и пытливо. Что клыки более не безобразили рот при смехе, он знал и без зеркальных стен – как и о том, что уши так и остались заострёнными, а доходившие до середины шеи волосы всегда несколько топорщились, хотя со временем всё лучше поддавались гребню.

По небу и зелени Морандиру предстояло тосковать довольно долго. Король Дурин уснул до нового возвращения, как говорили гномы, а его наследник успел привыкнуть к своему венцу. В один из дней новый Король, поравнявшись с Морандиром, остановил стражников и спросил, сколько лет в Казад-Думе держат пленника из Мордора. Те задумались и вслух начали подсчёты, но Властитель Казад-Дума прервал их взмахом руки.

- Довольно и этого! Человек не мог прожить на свете так долго, даже не поседев. Как же мы могли не заметить?! В древних преданиях говорится, что эльфы от страданий и пыток могли стать похожими на постаревших людей…

Он мрачно спросил Морандира:

- Неужто ты – эльф?! Или всё-таки – человек, служивший Саурону, как и думал мой отец и Король? Если мы все эти годы держали в плену эльфа… Какой позор!

Его мрачность рассеяло изумление Морандира.

- Эльф?! Я многому научился у эльфов и привык к эльфийскому языку, но, разумеется, не могу быть одним из них! Но я и не человек – мне в самом деле слишком много лет.

- К какому же народу ты принадлежишь?

Прежде он без сомнений ответил бы - орк, хоть и непохожий на других. Мог ли рождённый орком быть кем-то иным? От гномов рождались гномы, от эльфов – эльфы, от волков – волки, и никак иначе. Да, среди людей бытовали предания о похищенных или подброшенных детях, но подбрось медведю рысёнка – и по детёнышу будет видно, что медведем ему не вырасти. Борг же родился и вырос орком. Сотни лет он и выглядел и жил, и чувствовал, и рассуждал как самый настоящий орк.

Но сейчас он не просто отличался от тех, кого прежде считал сородичами. Между ними не было ничего общего, кроме его прошлого да того, что роднило орков и с людьми, и с иными живыми и разумными существами. Должно быть, он стал похож на тех, из кого орки были созданы. Наверное, Морвэ ошибался – или это он неверно понял его мысль – и первоначально, пока Саурон по приказу Моргота не испортил эти существа, они не были лесными зверями. С течением времени Чёрный становился всё более сходным с человеком, а не со зверем. Но иными свойствами и чертами слишком отличался от людей. Возможно, Саурон использовал части существ из разных рас? Могло ли случиться, что среди них были и эльфы, и отсюда – такая долгая жизнь и пробуждённая песней тяга ко всему эльфийскому?

Нет, это предположение было слишком смелым, чтобы оказаться правдой. И слишком ужасающим.

Властитель Казад-Дума всё ждал ответа, и Морандир дал единственный возможный ответ, который не был ложью или несуразицей:

- Я не знаю.

Вскоре его выпустили за врата великой гномьей обители - открылись они неожиданно легко, от простого толчка. Обернувшись, Морандир увидел позади лишь сплошную серую скалу, словно никаких ворот здесь никогда и не было. Впрочем, что-что, а возвращаться в Казад-Дум он не собирался.

Морандир снова обрёл свободу. И возможность побыть одному. И ещё – солнечный и звёздный свет, закаты и рассветы, и клики перелётных птиц, и разнотравье! Земля была влажной после недавнего дождя – мягкая земля, не камень и не металл! – и ему захотелось почувствовать её ступнями. Разувшись, он бродил по траве, вдыхая неповторимый запах осени. Да, Казад-Дум великолепен, но ему явно не место в этих роскошных подземельях – верней, он мог бы с радостью погостить там, но не жить подолгу. А в плене и вовсе мало радости, как себя не утешай.

Перед ним вновь открывалось множество путей – какой из них выбрать, он не знал. Двое суток он провёл без сна, наслаждаясь свободой и возвращённым миром, не замыкавшимся более в каменных стенах. А затем, обойдя округу, внимательно оглядываясь и прикладывая ухо к земле - нет ли опасности? - он улёгся в успевшую высохнуть траву.

Приснилась ему тёмная, взбаламученная, неспокойная вода. Склонившись над ней, Морандир едва мог разглядеть тусклое, искажённое, раздробленное отражение орка, зажавшего в когтистой лапе кривой чёрный клинок. Он не успел испугаться – неужто вновь стал таким, как когда-то, в Ангбанде?! – как вода начала успокаиваться и очищаться. Проясняясь, колеблющееся отражение менялось, всё более походя на человека; клинок же заменила сначала мотыга, затем арфа. Наконец он увидел себя таким, каким стал сейчас.

Морандир вгляделся в отражение, размышляя о своей странной судьбе. Он был не то чтобы прекрасен, но не безобразен, и мог рассматривать свои черты отстранённо и спокойно – словно сухую травинку или неизвестную птицу. Но вода продолжала понемногу успокаиваться и очищаться, и всё красивей и благородней становилось отражение, пока из застывшей чистейшим зеркалом воды на Морандира не посмотрел загадочный круглолицый эльф с арфой в руках.

Тот, кого он мечтал найти со времён жизни у Восточного Моря, к чьей тайне надеялся приблизиться.

Он сам.

Отредактировано Telemmaite (2017-02-19 22:19:52)

0

25

19. От Мглистых гор до Зеленолесья

Пробудившись, Морандир сел и долго смотрел в небеса. Звёзды побледнели, заря разгорелась и поблёкла, уступив место дневной синеве, а затем и сумеркам, а он всё не опускал глаз. Затем он поднялся и медленно двинулся вдоль гор, изумлённо оглядывая всё вокруг, от облаков до земли, словно видя мир впервые. Или – словно впервые пробудившись от долгого, долгого сна. Конечно, оставшиеся позади два тысячелетия не были сновидением: это был его путь и его подлинная жизнь, в которой было много прекрасного и необычайного, уроков, надежд, радостей, много дорогих сердцу воспоминаний. Но не в полусне ли он прожил эту жизнь, не сознавая самого себя, не понимая, кто он есть по своей сути? Создание Тьмы, лесной зверь, чудовищное соединение созданий из разных рас…

Он мог бы быть эльфом. И не только мог бы – однажды, в будущем, наверняка станет им. Путь от него до прекрасного, исполненного гармонии и покоя, менестреля из видения, представлялся куда более кратким, чем путь от тюремщика Шкуры до нынешнего Морандира. Менестрелем он, в сущности, уже стал. Его пальцы любовно очертили грациозный стан арфы; светлое, почти белое дерево в лучах Луны отливало серебром. Правда, менестрели, подумал он, не только играют, но и поют и слагают песни.

Морандир подобрал мелодию давней песни людей Тобари о восходе солнца, припомнил её слова и попробовал переложить на синдарин, но строки никак не желали укладываться в ритм. Тогда он попытался выразить то, что чувствовал, в собственной песне, начал:

- Пробудилось солнце и согрело землю,

Пробудились травы, пробудился дождь,

Пробудился и я…

И прервался – не из-за голоса, звучавшего, во всяком случае, не хуже людских, а оттого, что очень уж смешной и простенькой показалась песенка. Пожалуй, именовать себя менестрелем рановато! Что ж, впереди достаточно времени, чтобы научиться этому искусству.

Его смех утонул в птичьем щебете – несмотря на осень, множество птах и пташек носилось в воздухе. Каждый глоток этого воздуха умножал силы. Морандир шёл по землям Эрегиона, ныне мирным и спокойным. Остролисты оправились от ран и ожогов, выросли и молодые деревья. И столица Эрегиона не была совершенно уничтожена, как некогда Гондолин, хотя и обращена в руины. Следы битвы заросли травами. Только эльфов здесь больше не было… впрочем, нет: один стоял у самой стены главного дома, разрушенного более других. Морандир осторожно шагнул, и солнечный луч высветил косы редкостного красноватого оттенка.

- Илькаран!

Самый печальный из законов, что он вывел из своего жизненного опыта, оказался нарушен: они расстались не навек! Он подбежал к нолдо, раскинув руки, готовый обнять его, как люди обнимали своих друзей, но удержал себя. Они были знакомы так недолго! Поймёт ли эльф, несомненно, с юных лет окружённый друзьями и родными, как много значит для Морандира один дружелюбный взгляд, один важный разговор, просто чувство близости и доверия?

- Не ждал увидеть тебя снова, - неуверенно произнёс он.

- Морандир! И я не думал увидеть тебя вновь – спустя столько лет и столь переменившимся.

В голосе нолдо звучало изумление – как видно, и он поначалу принял Морандира за человека. Но не заявлять же с бухты-барахты: "Знаешь, по своей сути я тоже эльф"? К тому же он должен был поблагодарить нолдо.

- Не можешь себе представить, как мне помог твой урок. Я не просто полюбил игру на арфе – она помогла мне стать лучше и счастливее. Помогла обрести себя.

- Эта арфа… Дай мне ещё раз взглянуть на неё.

Сейчас им ничто не грозило, так что нолдо мог рассмотреть арфу как следует. Перевернув её, он задержал взгляд на подставке.
     
- Герб Дома Финарфина, - тихо сказал он скорее себе, чем Морандиру. – Скажи, как она к тебе попала?

- Я сумел вынести её из этого дома, - Морандир стукнул пальцами по стене. – Прежде, чем его разграбили и разгромили.

А Лорд Келебримбор, должно быть, некогда сумел вынести из Нарготронда - прежде, чем разграбили и разгромили его, - с горечью произнёс Илькаран и пояснил. – Этой арфой некогда владел Государь Нарготронда, Финрод Фелагунд. Я видел её на пирах, мальчиком. К тому времени, как Король Фелагунд оставил свой город с десятью отважными, я и повзрослеть не успел.

Некоторое время Морандир молчал, будучи не в силах произнести ни слова. Имя Менестреля, имя, что он мечтал узнать с того часа, как услышал его песню!

- Финрод Фелагунд, Государь Нарготронда, - наконец выдохнул он. – И ты говоришь, это – его арфа?! Если б я только знал! Я не посмел бы на ней играть. Только хранил как драгоценность. Как хранил её Владыка Эрегиона.

- Просто Лорд Келебримбор не был арфистом, - покачал головой Илькаран. – Меч лучше хранить в оружейной, но книгу должно читать, шлифовальным камнем – гранить самоцветы, на арфе и лютне – играть. И ты сказал, она помогла тебе обрести себя и стать лучше - значит, послужила добру. Уверен, Финрод не будет возражать, если узнает об этом.

- Если узнает? - кажется, пришло время воплотиться самым давним, самым несбыточным мечтам! – Перед смертью Государь Нарготронда говорил Берену, что долгие, долгие века его не увидят среди нолдор. Долгие века с тех пор прошли. Я всегда верил, что Финрод Фелагунд в самом деле вернётся, но ты – не веришь, а знаешь!

- Да, Финрод давно возродился и наслаждается блаженством Амана. Ты всё больше удивляешь меня, Морандир. Я сомневался, что в Мордоре слышали о Берене, Лютиэн, Финроде, и думал, что многое придётся разъяснять. А теперь вижу, это твоя любимая легенда. Твои слова так искренни, словно Государь Фелагунд погиб на твоих глазах, и ты слышал его последние слова.

- Знаю, в это трудно поверить, но я в самом деле их слышал и никогда не мог забыть, как и его песню в поединке с Гортхауром. Даже в те дни, когда был обыкновенным орком-тюремщиком, - он поспешно продолжил, опасаясь презрения или гнева Илькарана. – Но я изменился не только внешне! И я надеюсь однажды стать настоящим эльфом. Если такое возможно.

- Я бы сказал – нет, если бы не видел тебя. В сравнении с обыкновенными орками разница между мной и тобой отнюдь не велика. Ещё меньше ты отличен от лесных эльфов, - слова Морандира изумили нолдо, но вместе с тем, похоже, стали разгадкой и поставили всё на свои места.

Внимательно выслушав долгую историю жизни бывшего орка, он спросил:

– Значит, тебе никогда не доводилось жить среди эльфов?

- Нет. Морвэ отнёсся ко мне с сочувствием, но о том, чтобы жить вместе с эльфами, в эльфийском лесу, среди дерев, и цветов, чистых ключей и рек, учиться у них, я мог лишь мечтать, - он умолк, вслушиваясь в себя. Освободившись от груза невысказанного, он ощущал удивительную лёгкость – и в теле, и особенно на сердце. Сейчас даже насмешки над заветными мечтами не слишком задели бы его.

Илькаран и не думал над ним смеяться:

Вижу, ты более всего любишь леса и реки. На восток от Мглистых Гор есть два великих королевства лесных эльфов – Великое Зеленолесье и Лаурелиндоренан. Долина Поющего Золота, - перевёл он на синдарин не совсем понятное название.

Долина Поющего Золота… Само название сияло таким дивным светом, такой недосягаемой высотой, что он заранее смутился; отчего-то показалось, что пересечь границы этого королевства – почти то же, что пересечь Море и ступить на светлые берега Заморья. Другое дело - Зеленолесье.

- Скажи, Илькаран, эльфы Зеленолесья могут принять такого, как я? Я не просто рождён орком – я долго жил, как все орки. Служил Морготу, убивал эльфов…

- Такое и родичам нескоро и нелегко прощают, - медленно ответил нолдо, подтвердив подозрения Морандира. Не желая отступиться от мечты, он попытался найти выход:

- А если я умолчу о своём прошлом? Притворюсь, что враги захватили меня в плен совсем юным, оторвав от семьи, удерживали тёмными чарами, и я провёл в этом плену слишком много лет, - история получалась вполне правдоподобной, но внутри нарастали беспокойство и тяжесть, и он закусил губу. – Нет, это не по правде.

Он застыл, осознав, что думает точно так же, как некогда, слушая песню Менестреля. Только теперь у него было своё имя и лицо - не безобразная морда! - свои хранимые в памяти сокровища, которыми он только что поделился с Илькараном, и чем ему жить, он знал – созерцанием, памятью, музыкой, надеждой… Он всё-таки нашёл тот незримый ключ! Пожалуй, ему даже было чем гордиться!

- А если сначала я расскажу, что спас тебя, что сжёг записи о Трёх Кольцах, чтобы до них не добрался Саурон, что помогал восточным эльфам в бою? Мне поверят, меня примут?

- Не поверят тебе – поверят мне, - отозвался Илькаран. – В западных землях пока спокойно – думаю, в Имладрисе меня подождут.

Он предложил перейти Мглистые горы самым кратким и безопасным путём, через Казад-Дум, но Морандир испуганно замотал головой. Он едва освободился из плена – что, если гномы передумают?! Лучше уж выбрать путь подлинней и потрудней – через северные перевалы, хоть Морандиру и не слишком хотелось карабкаться в горы. Тропа начиналась близ Имладриса, и его снедало желание увидеть обитель, в которой ныне поселился Илькаран, но тем сильнее он подгонял себя. Быть может, он в самом деле станет подобен лесным эльфам, но никак не нолдор! И Илькаран говорил именно о лесных королевствах - наверное, в Имладрисе не примут служившего Морготу и Саурону. Цель его – за Мглистыми горами.

Горная тропа оказалась куда легче и безопасней, чем он думал. А главное – он путешествовал не один! И в горах и за горами Морандир расспрашивал Илькарана об эльфах, об их обычаях и истории.

- Кроме того, что я видел своими глазами, я мало о чём знаю. Знаю, как пал Гондолин, но не знаю, как он возник и как жил. Догадался, как появились орки, но понятия не имею, откуда взялись эльфы.

Услышав о разделении эльфов на авари и эльдар, он некоторое время пребывал в раздумьях, а затем спросил:

- А те, из кого Саурон сделал орков, считаются эльдар или авари? К какому народу я буду принадлежать?
     
- Тех несчастных захватили ещё до прихода Оромэ, до первого разделения квенди, - ответил Илькаран. – Так что тебя нельзя будет отнести ни к одному из народов Перворождённых. Но это неважно: в Зеленолесье живёт смешанный народ.

Дорога от гор полого спускалась. Журчали ручьи, среди травы тут и там виднелись валуны. Завидев вдали тёмную кромку леса - ещё дальше она бледнела, сливаясь с небом - Морандир вопросительно взглянул на друга, но тот покачал головой.

- Зеленолесье – дальше. И оно куда обширней этого соснового бора.

- Неужели мы совершим этот долгий путь, не встретив ни орков, ни других тёмных созданий, ни враждебных людей? – изумился Морандир, выйдя из леса на луга, перемежавшиеся дубовыми и вязовыми рощами. Пробегавшие кролики и мирно пасшиеся олени лучше любых слов убеждали в безопасности этих мест. – Повсюду царит мир?

- Повсюду к западу от Мордора, - с улыбкой уточнил нолдо и серьёзно прибавил. – Но мне неведомо – надолго ли. Саурон едва ли смирился с поражением. Скорее он копит силы для нового удара по Средиземью.

Эти слова, несомненно, были разумны, но мирные картины, что открывались глазам Морандира, успокаивали. К чему тревожиться прежде времени? Войны и беды пока далеки. Ныне время для радости и надежд, для созерцания и музыки, и дружеского общения!

Мелководную реку и переплыть было бы нетрудно, но Илькаран уверенно вышел к броду. Легко перебравшись по видневшимся из воды плоским камням, он придирчиво оглядел Морандира, что следовал за ним.

- До Зеленолесья рукой подать, - заметил он.

0

26

Чуть смутившись, Морандир опустился на корточки, умылся, почистил сапоги и одежду - длиннополый коричневый кафтан без рукавов, перехваченный широким поясом с бронзовой пряжкой, серую тунику и чёрные штаны. Пояс подарили гномы, перед тем, как отпустить. Остальное он, подражая им, сшил сам.

- Думаю, лучше убрать волосы в пучок, - Илькаран стянул их шнуром на затылке, видя, как Морандир старательно причёсывается. Новая причёска открывала уши, и он чувствовал себя немного неловко.

За рекой пейзаж не переменился. Вскоре в общую мелодию, слагавшуюся из голосов, шорохов, беготни зверей, сухих шёпотов осенних трав, свиста ветра, вплелись новые нотки – протяжный зов рожка и дальний отзвук весёлых голосов. В лугах охотились лесные эльфы.

Прозрачно-зелёные глаза первого из охотников, уже добывшего лань, горели азартом, тёмные волосы растрепались от ветра, но венок из осенних листьев лежал на них точно золотой венец, и на коне он держался так прямо и гордо, что Морандир, не медля, склонился перед ним.

- Надеюсь, я не помешал вашей охоте, Государь Орофер, - произнёс его друг. – Я – Илькаран, мастер из Имладриса.

Король явственно встревожился.

Ты проделал долгий путь, Илькаран, и, быть может, напрасно. Если ты не несёшь важные вести о Властелине Мордора или иной угрозе Зеленолесью – знай, что я не вмешиваюсь в дела Владык нолдор. И не желаю, чтобы они вмешивались в мои дела.

- Моя просьба не касается отношений между нашими народами, и я надеюсь, ты не откажешь мне, Государь Орофер, - сдержанно ответил нолдо. – Я прошу тебя дать приют в своих землях Морандиру, Другу эльфов.

Король оглядел застывшего в полупоклоне Морандира и изумлённо поднял брови.

- Обыкновенно так называют эдайн, но передо мной – не человек. Кто ты? Полуэльф?

- Сейчас трудно сказать, - честно ответил Морандир, подняв глаза, – но я надеюсь со временем стать настоящим эльфом. Мне трудно выразить, как много значат для меня эльфы, и как я мечтал стать подобным вам.

На миг обернувшись, Король пресёк поднявшиеся за его спиной перешёптывания и смешки, однако лесные эльфы обменивались очень красноречивыми взглядами.

Король же без всяких видимых причин переменился в лице; казалось, он всматривался в невообразимую даль, ясно различая нечто, незримое для всех остальных. Морандир неожиданно вспомнил его лицо, виденное мельком на Последней Войне. Тогда Орофер тоже смотрел словно бы сквозь стоявших рядом, но иначе – его взволнованный взгляд искал кого-то среди солнечных эльфов.

- Я не помню тебя, но сердце говорит мне, что мы встречались – и твоё лицо говорит о том же. Я несомненно узнаю, как это могло быть, - Король выглядел уже не встревоженным, а заинтригованным. - Но теперь я твёрдо уверен, что ты не несёшь никакой угрозы или беды моему народу. Этого достаточно.

Все объяснения и оправдания, которые Морандир и Илькаран обговорили заранее, оказались излишними. Король Орофер с лёгкой улыбкой поинтересовался, кто из лесных эльфов возьмёт с собой Морандира, и юный охотник со смехом похлопал рукой по конскому крупу.

- Прощай, Илькаран! Спасибо тебе за всё!

- До новой встречи! Я буду навещать тебя, если мирные времена продлятся. Если же нет – быть может, мы встретимся в одном строю.

Полная луна касалась верхушек деревьев, и иссиня-чёрное небо начинало светлеть. Король Орофер, а следом и его подданные, развернули коней и пустили их вскачь сквозь густой лес, обгоняя замешкавший ветер. Ветви буков, чуть тронутых позолотой, и совсем золотых клёнов сплетались, образуя подобие вензелей. Таинственным золотисто-зелёным светом лучилась тропа, и из зелёных, жёлтых, бронзовых трав на полянах слагались мозаичные узоры. Морандир вслушался в сложную мелодию эльфийского леса – и расслышал бьющее через край веселье, беззаботность и бесшабашность, молодую силу далеко не юного леса, жившего не прошлым, а настоящим и будущим. Не Дориат, Зеленолесье – без той печали и без той мудрости и света. От этого леса не тянулась незримая нить в Заморье – он был сам по себе, и сквозь памятный образ лесного чертога проступала иная красота - дикая, первозданная.

Скачка прекратилась как раз тогда, когда Морандир окончательно понял, что хочет навсегда остаться в этом лесу. Эльф-всадник легко спрыгнул, перекинув ногу через шею коня, и подал своему спутнику руку. Конь недовольно фыркнул в сторону незнакомого всадника. Эльф с улыбкой склонился к Морандиру и отчего-то громким шёпотом произнёс

- Добро пожаловать в Зеленолесье.

Единственной частицей Заморья в Великом Зеленолесье была королева – златовласая и синеглазая. Она была одной из немногих дев, что отправились на Последнюю Войну в рядах солнечных эльфов, ваниар – и единственная из них предпочла темноволосого эльфа из Средиземья возвращению в Благословенный Край. Рядом с Менелиэ меркла красота лесных эльфов и даже их короля. В отличие от них, она любила ясные дни, солнечные поляны и опушки, луга, а ясными ночами часто следила за путём Западной звезды. Когда ночное небо заволакивали тучи, она порой смотрелась печальной, но долго грустить не умела. И вновь её улыбка так светилась, что все, оказавшиеся рядом, начинали улыбаться, смеяться и петь, в каком бы настроении они ни были до того. Однажды Морандир случайно подслушал явно не для его ушей предназначенный разговор между Королём Орофером и его супругой.

- Не тревожься обо мне, любимый. В твоих глазах я обрела и блаженство, и свет, и ты один заменил мне всех родичей, с которыми я разлучилась. Ты знаешь, я редко грущу – лишь такими ночами, как эта. Даже если ты передумал и никогда не оставишь Зеленолесье, я буду счастлива делить твою судьбу до конца.

- Нет, я не отказываюсь от своих слов, - ответил Орофер. – Я люблю Средиземье – и особенно Зеленолесье. Но если ты устанешь от него, мы уйдём на Запад. Ты ради моего счастья отказалась от родины и близких. Когда придёт срок, я готов принести ту же жертву ради тебя. Только не будет ли Трандуилю тяжело без нас?

- Не будет – когда он найдёт свою любовь, - смех Менелиэ рассыпался хрусталём.

- И подарит нам внука, - рассмеялся ей в ответ Орофер. – Когда это произойдёт, я передам ему власть над Зеленолесьем и уйду вместе с тобой. Обещаю.

Этот разговор Морандир услышал отнюдь не в первый свой день в Зеленолесье. Заметно позже, чем впервые увидел королеву и принца Трандуиля, златовласого, как мать, и зеленоглазого, как отец, и поведал Королю свою историю. Слухи о его удивительной судьбе разнеслись по всему королевству, но мало кто поверил им. Морандир узнал об этом, когда лесные эльфы принялись дразнить его самым прекрасным, мудрым, добрым и благородным на свете орком. Довольно скоро эти слухи позабылись – кто же будет запоминать все шутки и мистификации?

Ещё позже он приучился жить в согласии с обычаями лесных эльфов и сложил песни, которые не стыдно было спеть у эльфийского костра. О лесах и лугах, морях и реках, травах и цветах. О первом восходе и Войне Гнева, о землях Белерианда и Средиземья, о Маэдросе и Морвэ, Сталлахе и Дурине… И, конечно, о Финроде Фелагунде, Государе Нарготронда. Его Менестреле. К этому времени он обрёл и верных друзей, и любимую – гибкую, как ива, деву со взглядом Туллин. Дома он, однако, строить не стал, предпочитая бродить по обширному королевству Орофера и его окрестностям, порой уходя и дальше.

Так Морандир и жил. В один из дней он увидел знакомое отражение круглолицего менестреля не во сне и не в памяти, а в маленьком лесном озерке. Важным событием в его жизни это не стало. Во-первых, он и так знал, кто он такой. А во-вторых, в эти дни он с волнением и страхом ожидал рождения своего первенца. Он и сам не понимал, чего так боялся, пока не взял сына на руки. Он вовсе не походил на орчонка - правда, Морандир и не помнил младенцев-орчат, лишь детей постарше, уже испорченных страхом, дурным обращением и подражанием старшим. Мирно уснувший на руках отца младенец был здоров и прекрасен - настоящее эльфийское дитя.

Морандир не сомневался, что судьба уготовала его сыну куда больше счастья и куда меньше страданий, чем ему самому.

Отредактировано Telemmaite (2017-02-19 22:38:14)

0

27

20. Снова Мордор

Долгое время ничто не омрачало счастья Морандира, пока мирная жизнь лесных эльфов не была нарушена. Вблизи границ королевства всё чаще появлялись злые люди и орки. Морандиру пришлось вновь взять в руки лук, а не только арфу, и в числе других стеречь границы леса. Как он ни любил мир, свою землю нужно было защищать, иначе её красоту и гармонию скоро уничтожат. Как-то один из его друзей – и один из немногих, кто воспринял историю Морандира всерьёз - спросил его:

- А тебе не жаль стрелять в орков? Ведь ты и сам был таким же – прости за напоминание.

- Был. И потому лучше других знаю, как неистребима в орках злоба и жажда разрушения, - мрачно ответил Морандир. – Даже если они, как я когда-то, пытаются бороться со своей искажённой натурой. А этих, обычных, орков необходимо остановить, иначе они изуродуют и уничтожат всё вокруг себя. Остановить силой - иного языка они, к несчастью, не понимают.

- Обычных орков? А что, если среди них были и подобные тебе - такому, каким ты был в начале своего исцеления?

- Я всякий раз всматриваюсь в их глаза, - с горечью отозвался Морандир, - и не замечал ни одного проблеска света. Да и прежде, сколько ни видел орков.

- Ты прав, как всегда. Ты всегда отличался здравомыслием и рассудительностью.

А ведь правда – всегда, даже когда был Шкурой, подумал он. Морандир углубился в воспоминания, размышляя о тех орках, что лучше других запечатлелись в его памяти. Какими они были по своей сути? Какими могли бы быть?

Он представил свою мать ласковой, заботливой, счастливой своим материнством. Красноглазого – жизнерадостным любителем пиров и шуток. Проныру – остроглазым разведчиком, не упускающим ни одной мелочи, и надёжным другом, что не позволял бы близким рисковать понапрасну. Дёрганого командира – гордым и независимым в суждениях, но неизменно верным долгу и присяге, впечатлительным и вместе с тем умеющим держать себя в руках. Изрезанного воина у костра – мастером, способным полностью сосредоточиться на своём деле. Даже тот орк, что, забыв обо всём, набирал в Доме мирдайн самоцветы, быть может, был создан их гранить. Все они, несомненно, давно погибли, так и не став самими собой - как и все прочие орки.

Морандира пронзила такая жалость, что на глазах выступили слёзы, а друг встревоженно спросил, что с ним.

- Все другие орки по сути не хуже меня, но они обречены творить зло и вести самое жалкое существование. Я могу разве что прервать его - быть может, за порогом смерти они обретут свободу и прозрение. Ничего более я сделать не в силах. Конечно, надежда всегда есть, и моя судьба лучшее тому подтверждение. Я бесконечно благодарен ей, и Финроду Фелагунду, и всем, кто помог мне стать таким, как сейчас. Но, похоже, я - единственный в своём роде.

Он по-прежнему защищал границы Зеленолесья от орков. Иное было бы жестокостью по отношению к эльфам и Лесу. Конечно, он отпускал тех, кто просил пощады - так поступали и другие эльфы. Орки, конечно, не понимали их благородства, считая подобное поведение просто глупостью и слабостью. Печаль об участи бывших сородичей заслонили новые радости, заботы, тревоги, а вскоре ему и вовсе стало не до того. Началась большая война.

Государь Орофер поддержал Последний Союз, хотя вступил в бой под собственными знамёнами и слова Гиль-Галада, Государя нолдор, принимал как разумные советы, а не приказы. Отверг он и стальные луки, что предлагали люди Арнора и Гондора, и оружие нолдор или гномов. Лесные эльфы направлялись на битву лишь с лёгкими охотничьими луками и копьями, и в серых плащах, помогавших быть незаметными, без доспехов и шлемов. Так же поступали и ближайшие их союзники, лесные эльфы Лоринанда - той самой Долины Поющего Золота, о которой Морандир некогда слышал от Илькарана.

Морандир ненавидел войны, что несли смерть и разрушения, страшился проявить себя трусом и особенно - попасть в плен, сомневаясь, что устоит перед угрозой пыток. И всё же он присоединился к войску. Пока Саурон не был побеждён, всем Свободным народам, и особенно эльфам, грозила великая опасность. Владеющий луком и мечом не имел права оставаться в стороне - тем более, что на войну уходило большинство зрелых мужей Зеленолесья, искусные охотники из юных и даже королева, вопреки уговорам Орофера. Всегда послушная своему супругу, на сей раз она проявила неожиданную неуступчивость. Менелиэ была сильным и опытным воином и желала делить судьбу любимого до конца.

В жестокой битве на равнине, что позже назвали Дагорладом, она спасла Орофера, заслонив его собой от вражьих стрел. Впрочем, Морандиру порой казалось, что Король Зеленолесья умер от отравленных ран вместе с ней. Его лицо, прежде переменчивое и выразительное, стало напоминать мраморную маску. Выйдя к вратам Мордора, он протрубил атаку, не дожидаясь сигнала Гиль-Галада, и ринулся вперёд, и немало лесных эльфов пали рядом со своим Королём. Так ли сильно он жаждал отомстить виновнику гибели любимой или стремился воссоединиться с ней в Мандосе и возродиться вместе, Морандир не знал. Он сложил плач по Ороферу и вновь вернулся в бой вместе со всеми - за первым, неудачным штурмом Мораннона, последовал второй и третий.

Наконец, тяжёлые створки не выдержали. Войска Трандуиля, нового Короля Зеленолесья, вслед за нолдорскими вошли в Мордор. Им предстояло ещё на годы забыть о мире и о ясном небе над головой - во мгле, висевшей над Чёрной страной, лишь изредка показывались звёзды и никогда - солнце. Ни травинки, ни кустика не виднелось на равнине, где шли бои. Морандир переносил это испытание лучше многих. Когда его изводила тоска и боль утрат, он приводил себе на память века, прожитые в Ангбанде - по сравнению с ними нынешние страдания были не так уж тяжелы.

Вопреки ожиданиям, на войне Морандиру приходилось бороться не столько со страхом, сколько с гневом - страх за себя теперь отступал перед страхом за друзей и желанием отомстить за убитых. Случалось, что в бою он делался свирепей, чем желал бы. Но когда кровь и грязь, и безобразие, что царили вокруг, и зрелище гибели друзей, поднимали в душе такую ярость, что грозила его затопить - Морандир заставлял себя припомнить трубы Эонве. Они звали к победе, но не к мести или безжалостной резне в стане врагов. Мысли об участи орков и о Смуглолицых, особенно - о рабовладельце, которому он был обязан свободой, тоже помогали немного остудить гнев и удержаться от жестокости.

Барад-Дур штурмовать не стали. Войска Последнего Союза вынудили Саурона и его воинов запереться в Чёрной Башне и начали её осаду. Осаждающих то и дело атаковали, и многие погибли, сражённые стрелками и метателями Барад-Дура. Казалось достойным удивления, что Саурон запас в Чёрной Башне столько стрел и дротиков, что и через шесть лет с лишним они не подошли к концу. Неужели он ожидал долгой осады и готовился к ней?

Усомнился в этом Элендиль, Государь Арнора и Гондора, поистине великий человек - самый могучий, доблестный и благородный из всех Смертных, которых когда-либо видел Морандир. Правда, он помнил Берена Эрхамиона, но на Тол-ин-Гаурхот прославленный герой ни великим, ни могучим, ни доблестным не выглядел. Из выкладок Короля людей следовало, что в Чёрной башне не хватило бы места для хранения оружия и одновременно запасов воды и продовольствия, достаточных, чтобы её защитники дожили до этих дней. Чары Саурона могли бы погнать к бойницам умирающих от голода и жажды, но лишь сократили бы их жизнь. Подвалы Барад-Дура могли быть глубоки, но судя по тому, что орки грозили ими нападающим, там находились темницы и пыточные, а не хранилища. Верней всего, Башню снабжали припасами через подземный ход, выходивший на поверхность далеко от неё.

Морандир об этих выкладках узнал от Короля Трандуиля - Государь Гиль-Галад повелел ему направить на поиски подземного хода своих подданных, плащи которых скрывали их от вражьих глаз. Трандуиль поступил именно так: нежелание следовать приказам Государя нолдор погубило уже двоих Королей лесных эльфов - Орофера и Малгалада из Лоринанда. Один из отрядов, что принимали участие в розысках, возглавлял Морандир. Командовать этим отрядом ему поручили ещё в начале осады Барад-Дура, после гибели двух предыдущих командиров.

Первым подземный ход далеко к востоку нашли воины другого отряда, но он оказался не единственным. Ходы завалили камнями, и стерегли их почти все эльфы Зеленолесья. Первое время орки и люди Мордора часто нападали на стражу, и отлучаться лесные эльфы могли лишь небольшими отрядами, по необходимости - принести товарищам пищу, воду, новые стрелы, узнать о ходе осады. Ожидания оправдались: отрезанные от помощи извне, защитники Барад-Дура принялись ломать саму башню и метать камни с её верха. Камни были не менее опасны, чем дротики - один из них убил Анариона, сына Государя Элендиля. Но они предвещали скорый конец осады.

Все попытки прорваться в ходы отбивались лесными эльфами, часть из которых несла стражу открыто, а часть - таясь в засаде, и желающих напасть с каждым разом становилось меньше. Спустя время Король Трандуиль мог без большой опаски выслать отряд на поиски тех, кто должен был снабжать Барад-Дур стрелами, дротиками, продовольствием. Запуганных людей-рабов освободили. Они казались изумлёнными до крайности и всё падали в ноги эльфам: едва ли как своим освободителям, подумал Морандир, скорей оттого, что ждали от победителей жестокости. Орков-надсмотрщиков застрелили или обратили в бегство.

Открыв дверь одной из кузниц, Морандир нашёл внутри лишь орка, ковавшего наконечники для стрел. Увидев эльфийский отряд, он оскалился, разразился проклятьями и бросился вперёд с одним из наконечников в руке - иного оружия у него не было. Эльфы натянули луки, но Морандир остановил их возгласом, перехватил руки подбежавшего - эльфом он стал и заметно сильнее. Чтобы орк не впился во врага зубами, руки его пришлось заломить за спиной, и он только бессильно бранился. Морандир вздрогнул всем телом, вспомнив, когда и с кем он так поступал.

- Что тебе за дело до этого орка? - удивился один из лучников. - Видишь, он так злобен, что даже не просит пощады.

В самом деле, в непроницаемо-чёрных глазках оружейника нельзя было прочесть ничего, кроме злобы. Но Морандир думал не о том, что видел, а о том, каким этот орк мог бы быть. Каким он был в самой глубине души, ныне погружённой в непробудный кошмарный сон.

- Отважен и горд, - задумчиво произнёс он, не обращая внимания на удивлённые взгляды товарищей. - Очень упорен и трудолюбив – до последнего мига ковал наконечники! И ковал сам, не заставил раба из людей - значит, дело ему нравится. Прирождённый кузнец. Скорее всего, происходит из второго народа квенди.

Как можно было бы помочь ему хоть как-то? Доброго отношения он не поймёт, назидания не примет. Как открыть ему, что в мире есть иное, лучшее, чем то, к чему привык орк? Как побудить самого хоть чуть-чуть открыться миру?

Орк тем временем выкрикнул на искажённом синдарине:

- Проклятый эльф! Не я прикончу, так сам Властелин! Ещё будешь пищать: "Убейте меня!" - в подвалах Лугбурза не таких ломали!

- Знаешь, - спокойно ответил Морандир, - ты на самом деле тоже эльф.

Орк умолк и замер. Во всяком случае, ошарашить его удалось.

- А я когда-то был орком, - продолжил он, не дожидаясь новых проклятий. Затем он оттолкнул орка, выбежал за дверь и закрыл её, поняв, что именно должен делать.

- Удержите её, пока я буду петь, хорошо? – попросил он товарищей и достал арфу, с которой не расставался и в мордорском походе.

Здравый смысл подсказывал, что ничего из этого не получится. У него была арфа Государя Нарготронда, но сам он был далеко не Финродом Фелагундом. Он не владел песнями чар. Он не был силён духом и самоотвержен. В его сердце не было столько света, чтобы дарить его многим - чаще он сам грелся в лучах чужого света. Он не мог открыть другому врата в Заморье, потому что сам видел его лишь в песне.

Правда, этого и не требовалось. Пусть орк хотя бы ощутит, что в мире есть красота, добро, свобода, радость, а не только то, к чему он привык. Это уже поможет ему подняться над собой нынешним, и даст возможность измениться. Очень малую возможность - можно ли ждать, что в его жизни произойдёт столько же счастливых случайностей, сколько в жизни Морандира? Помогут ли ему валар, что отреклись от власти над Ардой? Скорее всего, он попросту погибнет в ближайшее время, так ничего и не поняв.

Да, здравый смысл подсказывал, что и пробовать не стоит. Но надежда в который раз оказалась сильней. Он пел для орка-оружейника так, как никогда и ни для кого, вкладывая в песню все силы, все мечты и чаяния, и повторял её снова и снова, пока не качнулась земля, и не потемнело в глазах. Прежде, чем Морандир лишился чувств, в его уме промелькнуло: теперь он действительно сделал всё, что мог, пусть его силы и были малы.

Очнувшись, он увидел над собой лица целителя и друзей – всё озабоченные.

- Всё хорошо, - произнёс он, успокаивая их. Голос менестреля звучал не так звонко и мелодично, как всегда – кажется, он сел после этих песен. Зато в непроглядной мгле над головой виднелись прорехи, и многие жмурились от лившегося с небес солнечного света. Семь лет они его не видели! Семь долгих лет!

- Да, Барад-Дур пал! Исильдур Элендилион убил Саурона! Мы возвращаемся!

Правда, эта победа была оплачена жизнями Государей Гиль-Галада и Элендиля - как до того жизнями Орофера, Менелиэ, Малгалада и многих, многих других. Слишком многие не дождутся отцов, братьев, мужей. Наверное, и Зеленолесье без них будет казаться опустевшим, пока уцелевшие не приучатся к этому. Но радость, смешанная с болью - всё радость. Новая твердыня пала, как и прежняя. Зло повержено, и отныне в Средиземье навек воцарится мир.

- Видел бы ты, что с орками творилось! - поразился один из лучников. - Они так порабощены, что и жить не могли без Саурона. Кто со скал прыгал, кто на мечи бросался. Ни у кого из них не хватило смелости продолжать бой, и мало кто сохранил достаточно разума, чтобы просто бежать к востоку, как тот оружейник.

- Нам было не до того, чтобы за ним следить, - извиняющимся тоном произнёс другой. - Ведь Саурон пал! Мы все это ощутили, и земля содрогнулась. А в следующий миг ты рухнул наземь без чувств.

Итак, орк остался жив - и показал себя менее порабощённым, чем большинство. И он освободился от власти Саурона именно тогда, когда Морандир завершил свою песню! Услышанная песня - отнюдь не великая сама по себе и едва ли способная поразить - несомненно, потрясла орка, оттого, что соединилась с поистине великой переменой.

Это не могло быть случайностью, но только частью Замысла. И это означало, что однажды в мире появится ещё один эльф, не знающий, к какому народу он принадлежит - не эльда и не авар. Быть может, Морандир однажды и встретится с ним - спустя века или тысячелетия.

Сейчас же его ждал обратный путь - к своей семье, в Великое Зеленолесье.

Домой.

0


Вы здесь » Путь в Средиземье » Творчество » Мелодия во мраке (фанфик по "Сильмариллиону" и "Властелину Колец")


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC